– А там наш год закончится, – заканчиваю слова брата раньше него и вижу, как его взгляд темнеет, а губы сжимаются в тонкую линию. Он отворачивается от меня, недоволен моими словами. Я сама им не рада. Мне еще нужно немного времени, чтобы понять, смогу ли я быть с Сашей. Сможем ли мы быть вместе, несмотря на прошлое? Думаю об этом и не знаю правильного ответа.
Почему нам при рождении не дают пособие для поведения в подобных ситуациях? Оно бы мне очень пригодилось!
– Ты должна будешь ему сказать, Лин. Он ведь отец. – Открываю рот, чтобы возразить, но Макс одним взглядом заставляет меня заткнуться. – Не считай меня за дурака. Я умею считать. Срок сходится. И он тоже обо всем догадается сразу же, как тебя увидит. Боже, да у тебя же на лбу написано все, Виталина!
– Что там написано?
– Что тебя воротит от одного запаха этого рулета. А он давно спрятан в холодильнике! И ты каждую минуту, если не чаще, трогаешь живот, будто боишься, что он исчезнет. Так вот, тебе ли не знать, что он никуда не денется? Само ничего не рассосется!
Не нахожусь с ответом и лишь продолжаю пить чай. Макс остается у нас еще на несколько часов. Уезжает лишь после того, как я успокаиваюсь и мы выпиваем еще по одной кружке теплого чая. После ухода брата я возвращаюсь в кухню, чтобы все убрать. Часть Макс уже убрал, поэтому я не задаюсь вопросом, куда пропал тест. Вероятно, он его выбросил. Проверять мне не хочется. Усталость накатывает, и сил хватает на то, чтобы забраться в кровать, прижаться к сыну, чмокнуть его в макушку и уснуть. Обо всем остальном я буду думать завтра. На сегодня хватит с меня.
В этот раз все иначе, чем в первый. С Марком я не могла остановиться есть сладкое и постоянно хотела есть печенье с маслом, как в далеком детстве. Помню, Саша привозил целые пакеты печенья, и я все сметала, а потом врачи ругали меня за недобор веса, хотя я ела, словно еда в один момент может закончиться. Но сейчас… сейчас я смотреть не могу на еду, в особенности на сладкое. От одного аромата сахарной пудры к горлу подкатывает ком, дышать становится труднее. Кажется, будто перекрыли кислород и я задыхаюсь. С каким трудом мне дается теперь покупать Марку его любимые пирожные, даже представить нельзя!
Мне кусок в горло не лезет, ем только обычные сушки да бублики, а пью простой зеленый чай без сахара, без фруктовых или цветочных добавок. И лишь после этого меня отпускает. Складывается такое ощущение, будто мой организм поставил себе цель довести меня до голодных обмороков. Меня тошнит по пять раз на дню, хотя мои приемы пищи свелись к одному – чай и чертовы бублики!
Сегодня Марк у Саши, а это значит, что мне нужно подготовиться к этой встрече. Я более чем уверена, что брат ему ничего не рассказал. Макс обещал мне молчать, а это значит, что он сдержит свое обещание. Надеюсь. Домой я прихожу без сил, валюсь с ног. С трудом снимаю с себя куртку и убираю зонтик в ванную сушиться. На улице льет, словно в облаках прорвало трубу. Все аллеи усыпаны листьями всех оттенков желтого. Переодеваюсь в пижаму и ныряю под одеяло. Кутаюсь в него с головой, прячусь от внешнего мира и пытаюсь согреться. Засыпаю и лишь сквозь сон слышу топот детских ножек, мужской голос, чувствую легкие прикосновения губ к коже.
Просыпаюсь я, когда за окном уже стемнело. К тому же шторы в комнате тоже задернуты. В углу комнаты стоит столик Марка, на нем горит лампа, а сам сын сидит, подогнув ножки под себя, и увлеченно что-то рисует, высунув кончик языка. Боюсь пошевелиться, наблюдаю за ним. Он кажется таким взрослым в свете лампы, что трудно представить, что скоро ему четыре. Для меня он все еще малыш.
Марк спрыгивает со стула, хватает со стола лист бумаги и убегает в кухню. Следом за ним бежит большой рыжий комок, скребет коготками по полу. Только сейчас осознаю, что в кухне тоже горит свет да и пахнет чем-то вкусным. И… как Марк оказался в квартире, если его должен был привезти Саша?
Осознание сильно ударяет по голове. Тянусь к телефону и не верю своим глазам. Уже почти семь вечера. Я все проспала.
Поднимаюсь с кровати и с трудом привожу волосы в божеский вид. Мозг отказывается функционировать. Пытаюсь вспомнить, давала ли я ключ Саше, но не помню. Лишь оказавшись в кухне, понимаю, что это не Саша, а Макс. Сидит за столом, копается в телефоне, а Марк сидит рядом и старательно выводит что-то карандашом. Перед ним лежат два листа, на одном из них рисунок, а на другом слова, написанные тонкими палочками. Так, чтобы мог переписать ребенок.
– Ты проснулась! – Марк в мгновение ока оказывается рядом. Обнимаю его, но на руки не беру. Голова начинает немного кружиться, и боюсь, если наклонюсь, чтобы подхватить сына на руки, то упаду вместе с ним.
– Выглядишь… не очень, – констатирует Макс и убирает телефон в сторону.
На плите греется суп. От носика чайника поднимается струя пара, на столе в блюдце лежат кусочки лимона, посыпанные сахаром.
