– Попала под дождь. Простыла, скорее всего, – сажусь на один из стульев, и Марк забирается ко мне на колени. Придвигает к себе листы и продолжает рисовать. Только сейчас замечаю, что он делает – переписывает на свой рисунок слова, написанные Максом.
На рисунке Марка три человечка: один маленький и двое больших по разные стороны от него. Держат его за руки. Себя, маленького человечка с ручками и ножками, он подписывает «Я. Марк!» – того, рядом с которым подобие машины, «Папа», а меня с длинными волосами-палочками и цветком в руке – «Мама». Этот рисунок, как и многие другие, я точно повешу на холодильник.
– Макса я нарисую потом.
– Ну смотри, приятель. Ты обещал мне мой портрет! – серьезно, но с улыбкой говорит Макс. Он пытается не пялиться на меня, но я вижу, что он встревожен моим самочувствием. – Может, скорую вызвать? Пусть проверят температуру, лекарства посоветуют. Беремен… тебе ведь не все лекарства сейчас можно принимать.
– Со мной все хорошо, Макс. Посплю, и все будет хорошо, – уверяю брата, но он мне не верит. Вижу по взгляду. Да я сама себе сейчас не верю. Слишком… дерьмово чувствую себя.
– Ладно. Саше я сказал, что ты еще на работе, а телефон, скорее всего, на беззвучном. Поэтому мы пересеклись с ним в парке тут недалеко, и я забрал мелкого.
– Я не мелкий! – вмешивается Марк, насупившись.
– Забрали Марка Александровича. – Сын с улыбкой кивает и продолжает старательно выводить буквы. – Так что… он тебе напишет, Лин. Или позвонит. И если ты продолжишь его игнорировать, то он сложит все вместе и сам обо всем догадается.
– Я поговорю с ним.
– Поговоришь. Или я запру вас двоих и не выпущу, пока вы обо всем не поговорите! Серьезно, я как на минном поле, Лин, – опускает голову и проводит пальцами по волосам. – Так, ладно, сейчас будем есть.
Брат поднимается и подходит к плите. Открывает кастрюлю, и мне в нос ударяет сильный запах вареной курицы и специй. Аромат прокрадывается внутрь, заполоняет все в легких, и мне нечем дышать. Ком поднимается все выше, и я чудом успеваю убрать с колен Марка и убежать в ванную. Падаю к унитазу и чувствую, как желудок сжимается в очередном спазме. Выворачивает наизнанку.
– Макс, а что с мамой? – Тихий голос ребенка доносится до меня. Я его напугала. Слышу, как дрожит мой ребенок, даже через стены.
– Все хорошо, приятель. Давай покушаем, а мама пойдет и отлежится еще, да? – Последние слова он говорит громче. Слышу где-то далеко звон посуды и тихое ворчание брата. – Господи, эти двое меня с ума сведут!
День рождения Вани мы отметили в узком семейном кругу в Прохоровке. Остались там на пару дней, а потом отвезли мальчишку к его матери. Она живет не так далеко, как я думала изначально, а за городом в небольшом поселке городского типа с развитой инфраструктурой. Высокий двухэтажный дом огорожен забором, на калитке которого висит громоздкая надпись: «Осторожно! Злая собака!» Видимо, хозяйка дома имела в виду себя. Я увидела эту женщину. Осталась сидеть в машине, лишь открыла окно, чтобы получше все рассмотреть да и себя показать. Филипп попросил меня помалкивать, но вот обнять на прощание Ваню мне никто не запрещал. Да и если бы запрещал, то я вряд ли бы послушалась. За то время, что мы жили втроем, я привыкла к мальчишке. Привыкла готовить на троих, хотя мои кулинарные способности далеки от идеала. Привыкла к нашим вечерним посиделкам с чаем и вареньем, прогулкам в парке с Салемом и тому, что ранним утром, когда первые солнечные лучи будили меня сквозь раскрытые шторы, этот пушистый комочек сопровождал меня по всей квартире. А теперь этого не будет.
Я сижу в машине, закинув ногу на ногу, и наблюдаю, как из-за широкого забора выходит невысокая, но стройная шатенка с заметно округлившимся животом. Она одета в свободного кроя платье ярко-красного цвета, тонкие бретели впиваются в плечи. На лице броский, но якобы естественный макияж. Волосы убраны в высокий хвост, а на ногах – босоножки на платформе. Женщине на вид около тридцати, но она старательно пытается скинуть себе пару-тройку лет. Это выглядит убого.
Ваня еще сидит в машине. Выходить ему не хочется, это можно увидеть и невооруженным взглядом. Он слишком оттягивает этот момент. Сумки в квартире собирал медленно, постоянно что-то проверял и был в последние дни в плохом настроении.
– Иван! – кричит женщина, и в голосе ее нет ничего материнского. Она не просит его выйти из машины и подойти, нет. Она приказывает. И даже не скрывает этого. Не пытается спрятаться за маской дружелюбия. И как только у этой женщины мог родиться такой мальчишка?
Ваня нехотя выходит из машины. Они с Филиппом переносят большую часть сумок. Когда Ваня возвращается за рюкзаком, я не выдерживаю и выхожу из автомобиля. Обнимаю его, напрочь проигнорировав взгляд женщины, направленный на меня.
