- Это один из памятников салтово-маяцкой, то есть, иначе говоря, хазарской культуры, которые вообще исчисляются единицами, - ответил Каморин, пожав плечами. - А произведения искусства - тем более. Легально продать такое невозможно. Конечно, ритон - сама по себе вещица красивая, её может купить какой-нибудь любитель экзотики и антиквариата, который слышал про кавказский обычай пить чачу из рога или про скифский "звериный" стиль. Однако настоящую цену за неё не дадут. Хотя бы потому, что никто не знает, какова она. Никаких ориентиров нет. Если бы подобные вещи были на Западе, на чёрном рынке знали бы их цену в долларах. Но их там нет. Вот почему за ритон могут дать тысяч пять "зелёных", не больше, - просто как за красивую старинную безделушку из серебра. Если продавец будет торговаться, то ему скажут, что это вещь музейная, краденая, которую не то что перепродавать, но и держать у себя опасно.
- О, да ты дока! - заметил старлей насмешливо. - Знаешь, что почём на чёрном рынке! А ведь и пять тысяч "зелёных" - неплохая сумма, когда она достаётся за один вечер! Не так ли?
Старлей подмигнул Каморину, и тот с внезапным приливом тоски осознал, что эти люди в милицейской форме подозревают его. И что легко ему не отмыться. В самом деле, как разумно объяснить то, что вор проник в музей без взлома входной двери или оконной решётки на первом этаже? Объяснение можно было дать лишь одно: преступник прошёл через открытую музейную дверь вполне беспрепятственно и сумел где-то спрятаться до закрытия музея. Но как постороннего не заметили и оставили в музее смотрители и лично он, дежурный? Разве не обошёл он в конце дня, как положено, все залы?..
Каморин представил, как во время его обхода преступник прятался в каком-то укромном месте. Ну хотя бы в диораме "Зимний лес" за чучелом оленя. Ему стало жутко. Так просто было убить в пустом музее одинокого дежурного и затем спокойно уйти с краденым! Может, и хорошо, что всё обошлось только кражей? Что он мог бы сделать, заметив спрятавшегося вора? Вступить с ним в поединок? Чтобы немедленно получить пулю в лоб или нож в бок? Ах, какой вздор! Подобное геройство возможно только в кино...
Капитан подошёл к окну, внимательно осмотрел подоконник, затем, нагнувшись, - канатный узел на радиаторе под окном. Двумя пальцами, как бы брезгуя, он схватил за канат, быстро вытащил его из окна и швырнул на пол. Заиндевелый, жёсткий, тот упал с сухим стуком, точно отрубленный коровий хвост.
- Да, наделали делов, - сказал капитан, как будто ни к кому конкретно не обращаясь. - И вдруг упёрся взглядом в Каморина: - Ну а ты, дежурный, разве ничего не заметил?
Каморин улыбнулся жалкой, виноватой улыбкой:
- Перед уходом я обошёл, как положено, все залы - все было нормально...
- Норма-а-льно! - передразнил капитан. - Но ведь не с неба же свалился вор и не по верёвке вскарабкался на второй этаж. По веревке он спустился. А вошёл, как все, через открытую дверь. И ты его проворонил. Следствие будет разбираться, как на самом деле всё произошло, а пока ясно одно: вины вневедомственной охраны здесь нет. Сигнализация сработала, как положено, и мы приехали через семь минут, но он успел улизнуть, потому что ещё до срабатывания сигнализации находился в музее и всё подготовил. Нам остается только осмотреть для порядка остальные помещения и составить акт. Идём.
Каморин почувствовал усталость и безразличие. Независимо от того, найдут вора или нет, катастрофа уже произошла. Он вспомнил, как плакала смотрительница Надя Холодкова, недоглядевшая за витриной, из которой украли две старинные монеты. Надя отвечала за два смежных зала по истории XV-XVII веков и в рабочее время частенько отходила для разговоров со смотрительницей соседних залов на их общее "пограничье" - к проходу между их крайними залами. Кто-то ухитрился тихонько вскрыть витрину, пока они болтали, и совершить хищение. Произошло это во время свободного доступа посетителей, когда бездействовала охранная сигнализация. Когда хищение обнаружилось, Надю вызвали в кабинет директора, и там следователь допытывался от неё правды, стращая уголовными последствиями в случае сокрытия подлинных обстоятельств происшествия. Каморин видел, как она с мокрым лицом вернулась на свой музейный пост и делилась горем с подругой-смотрительницей, часто роняя на пол крупные слёзы. Пожилая, рыхлая Татьяна Никушкина только качала головой, слушая её, и сокрушенно вздыхала.
