Затем Котарь выждал ещё добрый час - к этому времени дежурный наверняка должен был покинуть музей. От долгого сидения в темноте он осовел и с отвращением чувствовал себя опустошённым, слабым, безвольно-размякшим, потным, неопрятным. Ему очень захотелось вырваться из темного, пыльного чулана на волю, оказаться дома, и не в съёмной квартире, а в настоящем, родительском доме, захотелось погрузиться в тёплую ванну и затем лечь в постель. "И на чёрта я торчу в этой проклятом Ордатове!" - с отчаянием и ненавистью непонятно к кому думал он. Но медлить было нельзя. Чего доброго совсем раскиснешь. Нужно, по крайней мере, выбраться из музея. Но прежде всего надеть перчатки. Он достал их из кармана толстовки - обычные бытовые, резиновые - и натянул.
- Пора, - сказал он себе самому, поднимаясь.
Он двинулся к выходу из служебного помещения, шаря перед собой лучом карманного фонарика. Одновременно он нащупал в карманах всё, что, прихватил с собой: верёвку, боёк от молотка и отвертку. Рукой в перчатке он старательно вытер рукоятку двери и вышел из подсобки. Ему уже не терпелось развязаться с неприятным и опасным делом.
Очень быстро дверь служебного помещения была открыта и снова закрыта, как только он переступил её порог. В зале Котарь на несколько мгновений замер, прислушиваясь. Всё было тихо, лишь с улицы доносились отдаленные шумы транспорта да еле слышное посвистывание ветра. За окнами потемнело, и всё-таки некое рассеянное, смутное свечение проникало снаружи в зал, позволяя угадывать очертания крупных предметов.
Неожиданно ему остро захотелось в туалет. Такое с ним уже случалось при волнении. Что делать? Перетерпеть? Подавить желание, заставив себя думать только о деле? Но всё прочее померкло сейчас перед этой жгучей потребностью, требующей немедленного удовлетворения. В поисках выхода из положения он машинально чиркнул лучом фонарика по темени зала, высветив дальние его закоулки. Пятно света наткнулось на чучело енота: черная, лоснящаяся бульбочка носа, трагические тени под глазами, широко разинутая, задранная кверху пасть... Разве что отлить в это мёртвое, высушенное нутро? Ведь никто не поймет потом, чем оттуда несет: тлением, химикатами таксидермиста или чем-то ещё...
Он выключил фонарик, судорожно расстегнул брюки, метнулся к чучелу, чуть присел над ним и облегчённо перевел дух: вот теперь ему будет хорошо. Кажется, не было слышно ни звука. Лишь из засушенной пасти завоняло кислым и еще, как ни странно, табаком. Наверно, туда кидали окурки. Он застегнул брюки и с удовольствием почувствовал себя совершенно благополучным физически, спокойным и собранным. Можно было действовать по плану.
При свете фонарика музейные залы выглядели по-новому, казались почти незнакомыми. Все выступавшие предметы бросали длинные, фантастические тени, которые резко меняли очертания по мере его продвижения. Он вдруг вспомнил о том, что в зале доисторического периода лежит под стеклом полный скелет первобытного человека, и ему стало жутко. В его памяти засел вид этого покойника, выставленного на обозрение вместе с теми предметами, с которыми его нашли: с каменным топором у рассыпавшейся кисти правой руки, с ожерельем из кабаньих клыков вокруг шейных позвонков, с костяной иглой, воткнутой некогда в подол истлевшей накидки из медвежьей шкуры. И эти пустые, загадочные глазницы серого, пористого, как будто очень хрупкого черепа, в которые он долго всматривался...
А вот и зал древней истории, украшенный двумя фресками на противоположных стенах. На одной застыла в бесконечной гонке в неведомую мглистую даль кавалькада кочевников в странных островерхих шапках. На другой - обнесеёное частоколом городище светловолосых, бородатых земледельцев, занятых чем-то малопонятным для большинства современной публики: молотьбой, веянием и растиранием зерна в ступах, чесанием льна, выдалбливанием чёлна из дубовой колоды. В углу, в одной из витрин уже издали блеснуло в луче фонарика серебро ритона. Котарь замедлил шаг. В сознании его мелькнула мысль: "Спокойнее, теперь главное - не потревожить сигнализацию раньше времени!"
