Каморин ещё тогда поймал себя на мысли о том, что не вполне верит Наде. Было в этой крупной, вялой девушке со смазливым личиком нечто странное, внушающее недоумение и сомнения. Зачем, например, она охотно рассказывала музейным сотрудникам о том, что вне брака родила девочку, оказавшуюся дебильной? Искала сочувствия? Но тогда почему завершала свой рассказ бесстыдными словами: "Если б знать, где упасть, соломку подстелила бы"? Хотела сказать этим, что является вполне разумной девушкой и только случайно "залетела"? Но что же тогда она должна испытывать по отношению к своему несчастному ребенку? Не проще было бы отказаться от него? И почему пошла на должность музейной смотрительницы с мизерной зарплатой, в компанию старушек-пенсионерок? Только от непригодности к чему-либо иному? И, главное, так естественно предположить, что хахаль этой дурочки уговорил её подзаработать на музейных ценностях...
Впрочем, история с кражей монет заглохла без каких-либо последствий для Нади. Следователь оказался в тупике, поскольку вор не оставил улик. Да и масштаб потери не впечатлял: всего-то два серебряных рубля чеканки 1724 и 1727 годов, с изображениями Петра I и Петра II, которые вместе "тянули" только на тысячу долларов... Конечно, если бы у Нади пропало что-то ещё, за неё взялись бы по-настоящему. Но больше краж в её залах не было. Её увольнять не стали, приняв во внимание то, что она мать-одиночка. Ограничились выговором. Отделается ли он, Каморин, столь же легко? Наверно, это будет зависеть от результатов следствия. Возможно всякое. С одной стороны, хазарский ритон несравненно дороже серебряных рублей начала XVIII века. Поэтому с виновного в этой потере должны спросить суровее, чем с Нади. И речь при этом должна идти прежде всего о дежурном. С другой стороны, он, дежурный, был не один в музее, когда туда проник вор. На постороннего обязаны были обратить внимание и другие сотрудники, но почему-то не сделали этого. Теперь оставалось надеяться только на милицию: может быть, она отыщет какую-то улику, зацепку для следствия?
Капитан осматривал всё неспешно, скрупулёзно. В одном из залов он попытался открыть неприметную дверь в стене. Каморин объяснил, что это дверь рабочей комнаты отдела природы, закрытая на ключ.
- Так откройте.
- Ключи имеются только у сотрудников отдела.
- А если пожар?
- В принципе эту дверь легко выбить, ведь она фанерная... Ещё, на случай пожара, ключи от рабочих комнат есть в опечатанном ящике, который висит в вестибюле на стене за столом дежурного...
- Странно, что дежурные не осматривают рабочие комнаты. Там кто угодно может спрятаться!
- Музей закрывается для посетителей в семнадцать часов, а рабочий день сотрудников заканчивается в восемнадцать. Поэтому посторонний в служебном помещении спрятаться не может.
- А, ну это утешительно! - усмехнулся капитан.
Наверно, Каморину следовало добавить, что никого из сотрудников отдела природы накануне на месте не было, но им овладело чувство крайней усталости и безразличия. Стоит ли суетиться, если случилась катастрофа, которая для него уже непоправима, независимо от того, найдут вора или нет? Ведь хищение произошло в его дежурство - значит, какая-то вина его в этом есть. Теперь поскорей бы домой, в постель, а все остальные неприятности пусть будут утром. Но милиционеры по-прежнему не спешили. После осмотра залов второго этажа они вышли на лестничную площадку, и там капитан задержался у массивной стальной двери без какой-либо надписи или таблички на ней.
- Что здесь?
- Фонды. То есть хранилище музейных материалов, не включённых в экспозицию.
- Есть, наверно, что-нибудь ценное?
Каморин лишь уклончиво пожал плечами. На самом деле он давно подозревал, что ничего особенно ценного за этой железной дверью нет. Но точно знать об этом мог лишь главный хранитель фондов - бывший военный лётчик Владимир Воробжанский. Колченогий, седой, с черными кустистыми бровями и свисающим брюхом, Воробжанский менее всего походил на представителя героической профессии, но всё же ухитрился в мирное время, ещё до Афганской войны, получить за некий таинственный подвиг орден Красной Звезды. Более весомой наградой стало для него трудоустройство на необременительную и неплохо оплачиваемую музейную должность. Предполагалось, наверно, что доверенные ему ценности он будет беречь столь же ревностно, как некогда защищал Родину. В областной газете о нём даже появилась заметка под кратким, ёмким заголовком "Хранитель". Действительно, свои сокровища старый вояка хранил строго, будто военную тайну, пресекая насмешливо и решительно попытки рядовых сотрудников покопаться в его кладовых.
