Боже, как я его любила! Не совсем его… Давайте попробую снова: я любила его образ. Что там он мне говорил о своей матери? Невозможно забыть сказки, которые мы себе рассказываем, даже если их должна была вытеснить правда. Вот почему он какое-то время так меня обожал: потому что я видела в нем прекрасного, измученного, падшего героя. Я видела спасение и искупление. За красивым образом я не видела реального человека. Сплошь обещания и самообман, одно слово – «Новенькая».
Я, сколько могла, ждала, чтобы он что-то сказал. Он смотрел на барную стойку, скреб висок под шапкой – я впитала и запомнила этот жест. Схватив пригоршню салфеток, я промокнула щеки, вытерла сопли. Я поцеловала уголки его губ. На вкус он был само совершенство: соленый и горько-сладкий. Я почувствовала, как он отстраняется, уходит в себя. Я знала, что очень и очень долгое время мне будет хреново. Схватив букет сирени, я попрощалась с Джорджи и соскользнула с табурета.
Сирень начала осыпаться, пока я шла через мост. Телефон у меня дважды загудел, и я его выключила. Город сиял, и я чувствовала себя недосягаемой. Меня охватило ощущение чего-то бесшабашного – такое, наверное, испытывают сорвавшиеся с якоря корабли. Я словно бы вновь оплатила проезд по платной трассе, получила доступ в город, право на участие в неведомой гонке. Да, я снова чувствовала свободу, пусть и лишилась былых надежд. Я могла бы идти всю ночь напролет. Сколько раз меня не пускали куда-то, сколько раз я стремилась быть принятой, сколько раз просила разрешения… Теперь это и мой город.
Что с того, если с булавки, которую она вколола в свою шляпу цвета барвинка, стерлась позолота? В нашем ресторане обедали многие знаменитости: бывшие президенты и мэры, актеры и определившие свое поколение писатели или узнаваемые по прическам финансисты. А еще у нас бывала уйма ничем не выдающихся гостей с особыми потребностями: слепая женщина, которой надо было зачитывать вслух блюда дня, мужчины, приводившие бойфрендов по пятницам и жен по воскресеньям, эксцентричные коллекционеры произведений искусства, которые сидели в баре, заказывали мартини, а после выпивали целую бутылку красного за ланчем. Почему же я так любила миссис Кирби?
Она была такой хрупкой. Она принадлежала к редкому, исчезающему виду существ – хотя бы по тому, как впархивала в зал в диковинных шляпках, в ажурных чулках и на высоченных шпильках. Иногда она смотрела перед собой в пустоту, и я спрашивала себя, стану ли я такой же, обрету ли способность удовлетворенно уходить в себя, вспоминая свои промахи или почти промахи, свою историю.
– Эй, Ник, можно мне взять «Флери»?
– Не доливай ей, Флафф.
– Да брось…
– Она отключится.
Я вздохнула.
– Ну и что, если отключится? Должны же у старости быть какие-то привилегии. Ты вот, например, способен заснуть в любое время, в любом месте.
Подмигнув, он протянул мне бутылку.
– Спасибо, – сказала миссис Кирби, разглаживая завиток у уха. – Этот подлец за стойкой вечно мне недоливает. Он думает, я не знаю, а я знаю.
– Ники хороший. Просто ему надо время от времени об этом напоминать. Вам понравилось «Флери»? Сейчас это самое любимое мое крю.
– Почему?
До сих пор миссис Кибри задавала мне лишь один вопрос из этой категории: почему у меня нет парня. Сегодня щеки у нее румянились наливными яблочками, взгляд был ясный. У нее выдался хороший день, и я подумала, она будет обедать у нас вечно. Взяв ее бокал, я понюхала.
– Божоле – своего рода гибрид. Красное, которое пьется как белое, мы даже его охлаждаем. Возможно, поэтому ему не везет, оно ни в одну категорию не вписывается. Никто не воспринимает сорт «Гамэ» всерьез: вино слишком легкое, слишком простое, нет структуры. Но… – Я покрутила бокал, и это было так… оптимистично. – Мне нравится думать, что оно… нетронутое. Само название «Флери» напоминает о цветах, верно?
– Девушки любят цветы, – рассудительно констатировала она.
– Верно. – Я поставила ее бокал и придвинула его к ней на два дюйма ближе, чтобы он оказался в поле ее зрения. – Но все это ничего не значит. Просто оно чем-то во мне отзывается. У меня ощущение, что меня пригласили им насладиться. Я чувствую розы.
– Да что на тебя нашло, деточка? В чертовом вине нет никаких роз. Вино – это вино, вино развязывает язык, и танцевать после него веселей. Вот и все. По тому, как вы, детишки, разговариваете, можно подумать, все на свете вопрос жизни и смерти.
Я рассмеялась.
– А разве нет?
– Да вы жизни-то еще не видели!
