– Хочешь, сходим на ланч? – чересчур громко спросила я. – То есть хочешь пойти со мной на ланч? То есть можно пригласить тебя на ланч? В благодарность за книги. За то, что пригласила к себе.
– Звучит восхитительно, но, боюсь, у меня на сегодня планы. В другой раз.
Мне хотелось заплакать.
– Ну, а я пойду на ланч. Посоветуешь хорошее местечко? Куда бы я могла пойти одна. На ланч.
– М-м-м…
Она казалась рассеянной, словно ее занимает что-то другое. «Ланч, Симона! – хотелось закричать мне. – Еда! Отнесись ко мне серьезно».
– Есть «Лайф-кафе» в парке. Тебе там понравится. Можно сидеть на террасе. Там мило… да, там мило… Боже, как время бежит…
Она кивнула на стопку – шесть книг, две – потолще любого учебника, какие у меня были в колледже. Сходив на кухню, она принесла две пластиковые продуктовые сумки, побарабанила пальцами по губам, сосредоточенно пробегая глазами по комнате.
– И вот это. – Быстро пройдя к полке, она сняла тонкий томик.
– Эмили Дикинсон?
– Самое время перечитать святую покровительницу шальных ночей.
– Эмили Дикинсон?
– Просто получи удовольствие. И посерьезней отнесись к картам Франции. Ничто не расскажет тебе о вине столько, сколько местность. Выискивай байки и анекдоты, вино и есть история, так что ищи сюжет и нить.
– О’кей.
Я не могла пошевелиться. Ее энергия выталкивала меня за дверь, но я не хотела уходить. Я огляделась по сторонам, ища, за что бы ухватиться.
– Ээ… спасибо за кофе. Что это за сорт?
– Вкусный, правда?
Открыв дверь, она встала у косяка. Я вышла в коридор.
– Можно я как-нибудь еще приду?
– Конечно, конечно, – откликнулась она с чрезмерным энтузиазмом. – И скоро. И чтобы поесть как следует. – Когда она сказала «скоро», прозвучало как «никогда».
– Увидимся завтра.
Она уже закрывала дверь. Я спустилась до самого последнего пролета и только потом расплакалась.
Иногда моя печаль была такой глубокой, что казалось, я ее унаследовала. У моей печали имелся рефрен, и, хотя к тому времени, как я добралась до Первой авеню, я сумела справиться с рыданиями, он все равно крутился у меня в голове. Он был нутряным и нелогичным, и я повторяла его снова и снова: «Прошу, не покидай меня, прошу, не покидай меня, прошу, не покидай меня». Он преследовал меня всю дорогу домой, стал фоном для выкриков скучающих анорексичных подростков на углу Бедфорд-авеню, контрапунктом аляповатому дзыньканью музыки из бодеги и глухому рокоту поездов. Я слышала, как повторяю его вслух, входя в свою комнату. Я пнула лежавший на полу топчан. Вот когда я поняла, насколько далека от меня Симона. Я увидела пропасть. Проехав всего одну остановку, я проделала огромный путь… Прошу, не покидай меня… Логично, наверное… Еще никогда я не чувствовала себя такой одинокой.
В понедельник утром Цветочница привезла свернутую в трубочку кору корицы, ветки лавра и навощенные яблоки. Повара выдумывали предлоги, зачем бы им выйти из кухни, лишь бы на нее посмотреть. Со мной она поздоровалась голосом диснеевской принцессы. Эдакий птичий щебет. Но композиция у нее получилась сдержанно величавая и, как ни мучительно мне это признавать, прекрасная.
В перерыв я пошла гулять между палаток фермерского рынка на Юнион-сквер. Листья полыхали всеми оттенками пламени, но я не могла на них сосредоточиться. Я видела только яблоки. Яблоки, сложенные пирамидами, способными раскатиться от одного взгляда. Яблоки всех сортов… «Эмпайрз», «Брэбернс», «Пинк-Лэдиз», «Мэкунз»… Женщины в лосинах, мужчины в шарфах. Дымящиеся чаны сидра. Я купила яблоко и съела его на месте.
Усвоила ли я его аромат и мясистость? Чрезмерную сладость мякоти? Чувствовала ли я когда-либо раньше фатальность осени, как ощущала ее сейчас костями, пока наблюдала за беспокойно задумчивыми потоками пешеходов. Меня охватило ощущение безнадежности. Накрыло, как одеялом. В тот момент я не могла вспомнить сады, цветение, жизнь яблока за пределами города. Я знала только, что это смиренный плод, созданный из ничем не примечательных мгновений. Это просто еда, подумала я, дожевывая огрызок и косточки. Однако она уносит нас в зиму. И помогает продержаться.
Джейк дважды проверил, выключен ли свет. Пока он поднимался из подвала, его шатало. Он набросил кожаную куртку, и она с тихим шорохом упала ему на плечи. На одном лацкане – массивная заколка, золотой якорь. В ту пору весь город словно бы разом облачился в кожаные куртки. Я вообразила себе, как кричу: «Эй, сегодня что, день кожаных курток? Где вы их взяли?»
– Выпьем по одной? – спросил у него кто-то.
– По одной в самый раз, – откликнулся он.
Мы гурьбой вывалились на улицу. Воздух был на вкус, как стальные ножи и фильтрованная вода. Неподдельный холодок – как предостережение.
В «Парковке» сущая давка, народ стоял в четыре ряда. Посетители сегодня были необычные, скорее всего студенты младших курсов. Едва мы вошли, как словно бы попали в сырое облако пота. Меня сразу оторвало от Уилла и Ариэль, и я стала пробираться в дальний угол. Чьи-то локти норовили ткнуть мне в лицо, руку зажало в толпе, кто-то схватил мои пальцы. Я вырвала руку, бросила сумку на пол и заорала:
