Сомневаюсь, что это был приятный поцелуй. Когда все закончилось, я чувствовала себя избитой. Оглушенной, рассерженной, неудовлетворенной. Он ушел в сырую душную толпу за пивом и не вернулся. Не знаю, как долго я стояла, уставившись на боксеров на картине, пока Скотт не спросил, хочу ли я есть, а я ответила:
– Умираю с голоду.
Мы всей оравой ввалились в двери сечуаньской забегаловки в Нижнем Мидтауне. Я поискала часы на стене и, по счастью, не нашла. Пустота смотрела с высоты на клеенчатые скатерти, ничто не напоминало, что эта ночь закончится.
В забегаловке было довольно людно, смешанный контингент в столь поздний час: одни смотрелись респектабельно, другие походили на нас – измученные и взвинченные. Едоки не встречались друг с другом глазами, следуя закону анонимности, правящей бал в ярко освещенных, открытых всю ночь заведениях.
Да, мы умирали с голоду. Скотт отмахнулся от меню, и мы привлекли внимание официанта, после чего Скотт заказал неимоверное количество еды из «настоящего меню», которое никогда не распечатывают.
Пиво по два доллара, на вкус – как едва забродившая вода с дрожжами. У нас текли слюни. Никаких перемен блюд – через десять минут тарелки начали с грохотом ложиться на вертящийся крутящийся поднос в середине стола, и мы дружно накинулись. Моллюски в галлюцинаторном сечуаньском масле, гнезда холодной кунжутной лапши, огненная красная подлива, которую Скотт назвал «ма по тофу», холодные потроха («Просто съешь», – сказал Скотт, и я послушалась), хрустящая утиная кожица, томленая зеленая фасоль, тоненько нарезанные острые баклажаны, огурцы в луковом масле…
Мы потели, мы тяжело отдувались, из глаз у нас текло. Еще салфеток! Соусы лились рекой, летели брызгами во все стороны. Еще риса! Я коснулась губ – онемевших и наэлектризованных. Желудок у меня раздулся, превратившись в чужеродный, плотный шар. Я подумала, не пойти ли сблевать, чтобы потом затолкать в себя еще что-нибудь.
– Если бы это был ваш последний ужин, что бы вы съели? – спросила я вдруг.
Это была из тех ночей, когда не страшно, что твоя жизнь может оборваться.
– По-настоящему продолжительное омакасе[28]. Эдак из тридцати четырех блюд. Хочу, чтобы их приготовил сам Есуда. Он наносит соевый соус собольей кисточкой.
– Пастрами из лосося из «Расс-энд-Дотерс»[29]. Уйму рогаликов. Скажем, целых три.
– Двойной-двойной бургер из «Ин-энд-Оут».
– А я подумываю о «Бароло», по-настоящему зрелом, минеральном, из восьмидесятых.
– Бургер из «Шэк Шейк» и молочный коктейль.
– Мамин скалоппини из телятины с грибами и диет-кола.
– Болоньез от Нонны – подливу восемь часов готовят. И Нона вручную готовит папарделле.
– Или, может, удариться в противоположность? Какое-нибудь дешевое и веселое провансальское розовое.
– Жареного цыпленка. И я съем его целиком, руками. И, наверное, «Домен де ла Романе-Конти». Когда еще удастся попробовать такое бургундское?
– Блины с икрой и crème fraiche. И баста. Какое-нибудь невероятное шампанское класса люкс. «Круг Гран Кюве», например. Или что-нибудь культовое вроде «Жак Селосс». И чтобы пить прямо из горла.
– Тосты, – сказала я, когда настал мой черед. Я попыталась придумать что-то погламурнее, но истинной правдой был тост. Я думала, что надо мной посмеются. Над моей обыденностью, над моей глупостью, над моей пресностью.
– А с чем?
– М-м-м… С арахисовым маслом. Только нужно неосветленное, какое продают в магазинах здоровой еды. Я сама его солю.
Посмеются над моей неуклюжестью. Над моей скучностью.
А они все закивали. Они отнеслись к моему тосту с благоговением. Именно так относилась к нему и я, когда готовила его по утрам. Я съедала его в узенькой кухне, где была одна сковородка, бумажные тарелки и тостер. В дальнем конце – крошечное окошко, из которого видны низенькие постройки или можно наблюдать за голубями на телефонных проводах. Иногда я съедала два. Иногда я съедала его голой, прислонившись к стеклу.
– Меня сейчас стошнит.
Мы все согласились, мол, да.
– На посошок?
Мы все согласились, мол, да.
Счет был мизерным, мы прикончили почти всю еду. Оставив ворох наличных на вращающемся подносе, мы выкатились во все вмещающую ночь.
В последующие дни Джейк вел себя как ни в чем не бывало, словно ровным счетом ничего не случилось, поэтому я постаралась его в этом переплюнуть. Однажды вечером мы оказались одни в лабиринте ящиков с бутылками и коробок с барным стеклом в винном погребе. Я слышала, как он выхаживает за штабелем ящиков выше моей головы. Я услышала равнодушное хмыканье. Под его ножом заскрежетал скотч. Потом раздался скрип картона по бетону. Постукивание бутылки о бутылку.
Как просто было бы сказать: «Привет». Сказать: «Привет, помнишь меня?» Сказать: «Поможешь мне найти «Брикко Манцони»?» Сказать: «О боже, какой тут бардак!» Сказать: «Поцелуй меня так еще раз. Сейчас же».
Шаги у нас над головой, с потолочных досок посыпалась пыль. Я бросила все, что делала, и слушала его. Он ушел с шестью бутылками вина, нырнул под низкую притолоку двери. «Осторожно осадок», – сказала бы я, если бы он посмотрел в мою сторону.
