– Поехали вместе домой на такси? Я собираюсь чертовски надраться.
Я зажмурилась, и она потрепала меня по затылку.
– Конечно, Скиппер. Как знаешь.
С трудом подняв голову, посмотрела на дверь. «Просто встань и уйди», – подумала я. Той ночью был лютый холод, и ветер стучал в заклеенные окна. Из черного окна вместо знакомого отражения на меня смотрело ехидное, мерцающее лицо – зубы сжаты, осуждает.
Сквер казался захудалым, палатки на фермерском рынке поредели. Фермеры делали ставки, когда ударят первые заморозки. Окна моей комнаты были почти всегда закрыты, щели заткнуты старыми футболками. Я стучала по дряхлой холодной батарее, следила за ней, как за оракулом. Но наиболее явно о смене времен года говорило то, что насекомые перебрались под крышу. Первыми появились плодовые мушки-дрозофилы. Они повисали облаком над ликерами в баре, над сливными отверстиями раковин. Они взлетали, стоило тронуть сырую тряпку. Россыпь черных точек на кремовых стенах. Зоя подняла этот вопрос на «семейном» и раздала всем дополнительные задания.
– Дрозофилы – кризис, – провозгласила она и для верности выбросила вверх кулак.
Вот почему я очутилась в желтых перчатках по локоть, с рулоном бумажных полотенец и бутылкой безымянной синей жидкости у раковины позади барной стойки.
– Отлично выглядишь, Флафф, особенно на карачках, – поддел меня Ник.
– Я не понимаю, – сказала я, но подразумевала: «Почему я?»
– Ты женщина, я думал, убирать – у вас в генах.
Он слил в бокал водянистые остатки коктейля и протянул мне.
– Поощрение в жидком виде.
– Что там? – потягивая напиток, я кивнула на раковину.
– Думаешь, я знаю? В последний раз я убирал под той раковиной в конце восьмидесятых.
Вздохнув, я стала на колени. По мере того моя голова опускалась, менялся сам воздух, сделался затхлым, в нем появился привкус чего-то цитрусового, но главным образом я уловила вонь химикатов.
Я заглянула под раковину. Там было темно.
– Ничего не вижу.
Ник подал мне фонарик. Со слов Зои выходило, что слив состоит из сифона и сливной трубы под названием «колено». А еще где-то там есть водный затвор, который не дает стокам подняться из канализации назад в раковину.
Посветив, я увидела ручки, винные пробки, фольгу, клочки бумаги, вилки, монеты. Я повела лучом в поисках места, где сливная труба уходит в пол. Найдя его, я охнула и поскорей выключила фонарик.
Ник стоял, облокотившись на стойку.
– Что нашла?
– Плохи дела, Ник.
«Позади» Джейка стало поистине демоническим. При наилучшем раскладе мы сталкивались в начале его смены, около полудня, когда он еще не отошел после вчерашнего, – тогда он был не в духе, ворчлив и избегал встречаться глазами. Тогда я могла делать вид, что его игнорирую. Хуже приходилось, если он успевал накачаться кофеином, если пил мелкими глотками игристое, если аппетит у него просыпался…
– Я сзади, – произнес Джейк.
Я застыла у сервисного бара, где стирала пыль с бутылок с аперитивами. Метелка из перьев – на «Сюзе», взгляд – на «Лилле». В свете висячих ламп вспыхивают частички пыли.
Сначала моей спины коснулось его плечо, потом неспешно и длительно мышцы груди. Его большой палец едва ощутимо тронул мой локоть. Я затаила дыхание в ожидании, когда все закончится.
– Я сзади, – произнес он.
Я застыла у узкого прохода между высокими стеллажами, где убирала на полки чистые квартовые контейнеры. Передо мной потрескивало пламя открытых конфорок, за спиной – стаккато ножей по пластмассовым разделочным доскам. Опустив руку, я прижала ее к боку и стала ждать.
Он положил руку мне чуть ниже бедра или чуть ниже ягодиц, на шов моего нижнего белья. Он подвинул меня и задержал движение, положив вторую ладонь на бедро. Любой другой позволил бы мне пошевелиться. Любой другой подождал бы, когда я отойду. Он же протиснулся.
– Прошу прощения, – сказал он.
Мне нечем было дать сдачи.
– Не души бутылку, милая, – сказала Симона.
Она сидела за пустым столом на Антресоли: волосы распущены, в бокале перед ней остатки бургундского – подарок с одного ее стола. Я помогла ей закончить ее «дополнительное» и теперь открывала под ее надзором бутылку. Я ослабила хватку.
– Ты поворачиваешь. Держи бутылку так, чтобы наклейка смотрела на меня.
– Я не поворачиваю.
– На Сицилии считается, что, если держишь бутылку так, чтобы человек не видел наклейку, то насылаешь проклятие. Перестань пялиться на нее, смотри на меня.
– Не так уж она повернута. Гораздо лучше, чем раньше.
– Плевать мне на «лучше, чем раньше», мне важно, чтобы было как надо.
Я схватила еще бутылку. Щелчком выдвинула из нарзанника лезвие и провела им по ободку.
– Жду не дождусь, когда у всего будут отворачивающиеся крышки.
– Типун тебе на язык. Ты поворачиваешь бутылку.
– Но как мне провести ножом по кругу, не поворачивая?
Забрав у меня бутылку, Симона продемонстрировала: полоснула ножом по часовой стрелке, потом повернула запястье, чтобы ладонь смотрела вверх, и нож прошел под фольгой, блестящий кружок отвалился. Она взяла еще бутылку «Бургей Каберне Фран». У нас было по бутылке каждого столового вина, чтобы я могла по-настоящему попрактиковаться.
