Сама я ни за что бы его не узнала. Я больше не принадлежала к его миру. Мы называем их С-Девяти-До-Пяти. Они живут в гармонии с природой, просыпаются и засыпают по астрономическому циклу. Время приема пищи, рабочие часы – мир подстраивается под их расписание. Лучшие рынки, первоклассные концерты, уличные ярмарки, парады и праздники проходят по субботам и воскресеньям. Для них устраивают кинопоказы, открытия галерей, курсы керамики. Они смотрят телешоу в реальном времени. У них есть свободные вечера – вечера, которые отчаянно требуется занять. Они смотрят по телику Суперкубок и церемонии вручения «Оскара», они заказывают столы, чтобы пообедать, потому что обедают они в нормальное время. Они безжалостно жуют поздние завтраки и читают воскресную «Таймс» по воскресеньям. Они перемещаются толпами, что усиливает их общность: наводняют музеи, наводняют бары, город кишит дублерами для кинофильма, в котором они видят себя звездами.
Они едят, покупают, потребляют, расслабляются, развлекаются, множатся, тогда как мы работаем, снашиваемся, нас затягивает в их мирок. Вот почему мы – Те, Кто в Профессии – становимся так жадны до жизни, когда они – Те, Кто С-Девяти-До-Пяти – ложатся спать.
– Ну да, теперь ты в лодке, – сказал Саша, с неприкрытым восторгом наблюдавший за происходящим. – Что, думаешь, любишь своих друзей? Ты никогда их больше не будешь любить, цветочек. Только посмотри на себя! Думаешь, воду ножкой трогаешь? Не обманывай себя, ты уже по уши в воде.
– Я в лодке?
– Ну да, в одной лодке с толстяками, с педиками и психами и тем парнем, что спит на скамейке.
– Ты хочешь сказать, мы маргиналы? На обочине общества?
– А что еще я, по-твоему, имел в виду?
Я видела Джейка той ночью в «Парковке». Когда я просматривала график смен, то заметила, что в следующие две недели у них обоих отпуск. Там была Цветочница в обтягивающем платье, лосинах и ботфортах: выглядела она так, словно пришла с матча по игре в поло, но в остальном были только наши. Четко я видела только его, всех остальных словно покрыла патина масла и пыли. Я старалась не обращать на него внимания. Прислонившись к стене, болтала с Уиллом. Потом пошла посидеть с Ариэль и Божественной у стойки и, как только села, почувствовала: он ушел. Каждое красивое животное знает, когда на него охотятся.
Я села рядом с Томом, ночь выдалась тихая, поэтому Том просто лодырничал. Ари и Божественная препирались, поэтому я повернулась к нему. Он был пьян. Подмигнув, он подался ко мне, голос у него был такой же ворсистый, как его растянувшийся хлопковый свитер.
– Эй, новенькая! Знаешь про соломинку, которая сломала хребет верблюду? Это то же самое, что последняя соломинка?
Он коснулся кончиками пальцев тыльной стороны моей ладони. Не знаю, намеренно ли? Убрав руки, я сложила их на коленях. Пиво у меня было горьким и выдохшимся, но я понимала, что выпью все до дна.
– Абсолютно. Это абсолютно одна и та же соломинка.
Он кивнул. На него произвело впечатление, что я знаю.
Бояться спускаться в подземку, когда в час пик на тебя напирают сзади. Ждать его у барной стойки. Оставлять открытой сумочку на табурете, так что видны скомканные банкноты. Ошибаться в названиях французских вин во время презентации. Оскальзываться на навощенном полу даже в туфлях на резиновой подошве, выбрасывать вперед руки, напрягать мышцы лица, почти падать. Относиться к работе всерьез. Ставить на повтор секс-сцену из «Грязных танцев» и на обед в выходной съесть коробку маринованного имбиря. Забыть «полоски», рабочие брюки. Носки. Мысленно набрасывать карту бара в поисках углов, где могла бы застать его одного. Напиваться быстрее всех остальных. Не знать, что такое фуа-гра. Не иметь своего мнения об абортах. Не знать, кто такая феминистка. Не знать, кто у нас мэр. Блевать себе под ноги на лестнице в подземке – и это во вторник. По два-три раза возвращаться за добавкой на «семейном». Мучиться поносом в туалете для персонала. Больно ударяться головой о низкую трубу. Отказываться уходить из бара, хотя веселью конец, все расходятся. Кровоточить во всех смыслах. Пятна пива на рубашке, пятна жира на джинсах, пятна во всех смыслах. Говорить, что знаешь, где что-то лежит или стоит, когда понятия не имеешь, где оно.
В какой-то момент я обрела равновесие. Я перестала себя стыдиться.
Ты поцелуешь не того парня. Предсказать такое нетрудно. Они все – не тот парень. Ночь перед Днем благодарения отведена под загулы и выпивку, о чем ты не знала, пока не переехала в большой город. Улицы в Виллидж запружены людьми, по большей части своими, обслуживающим персоналом, ведь магазины и рестораны закрыты и за окнами в красно-желтых гирляндах темно. Никому никуда не надо идти. Потом празднование: попойка с примесью легкой скуки, ночь – чтобы бесцельно слоняться по барам, ночь – безвременья.
Ты блеванула и продолжала пить, сунула палец в рот – и все. Все без усилий, блевать – пустяк, целоваться – пустяк. Голова у тебя забита дурью, потом в ней пусто, пожалуйста, целуйте.
