Нам удалось поднять Ариэль, но шла она с закрытыми глазами. Я направляла ее, крепко держа за локоть. Внезапно материализовалось такси, огибающее Юнион-сквер по Западной, его огонек показался мне маячком надежды. Увидев нас, водитель опустил стекло.
– Только не блевать! – предостерег он.
У него было обмякшее посеревшее лицо, точно он спал с открытыми глазами. Я подергала за ручку дверцы, но она была заперта.
– Ладно вам, с ней все в путем.
Он смерил ее взглядом с головы до ног, и Ариэль внятно произнесла:
– А пошел ты.
– С ней все путем! – повторила я. – Пожалуйста, у меня есть наличные, я хорошие чаевые дам, per favor.
Ариэль растянулась на заднем сиденье. Как только мы сели, ее голова оказалась у меня на плече. Я поднесла ее руку к губам. Освещенные витрины магазинов превращали Сохо в лунный пейзаж, на мили кругом – ни одной живой души. Я смотрела на мелькающие мимо кварталы и гадала, кто же живет в этих домах.
Когда машина свернула на Деланси, голова Ариэль соскользнула мне на грудь. Я попыталась усадить ее прямее, и она меня поцеловала. Губы у нее были такие мягкие… Целовать ее было все равно, что пытаться устоять на мшистом камне посреди реки. Наши губы скользили без сцепления, ее волосы разметались, точно мы были под водой. Минуту спустя я осознала, что происходит, и попыталась поцеловать ее в ответ, играя роль, спрашивая себя, нравится ли мне ощущения. Но в те первые несколько секунд существовали только ее губы.
Я не смогла снова потеряться в прикосновениях. Я и так зашла слишком далеко, но… Кромка зубов и легкий как перышко язык, такой податливый… Опустив голову, я велела водителю свернуть в первый же съезд. Он, не отрываясь, следил за нами в зеркальце заднего вида.
– У тебя чудесные губы, – сказала я, вытягивая изо рта несколько прядей ее волос. Она не открыла глаз.
– Твои тоже недурны.
Водитель слишком резко повернул, и ее голова мотнулась и ударилась о стекло с противоположной стороны. Остаток дороги она тихонько поскуливала. На лестнице я была с ней терпелива. Я не сумела заставить ее почистить зубы. Заняв всю кровать, она заснула еще прежде, чем я почистила свои, ее черные волосы разметались паучьими лапками по моей подушке. Ну и кто же тут как дома?
Во сне я слышала дождь, слышала, как едут машины, – с таким шорохом ножницы режут бумагу. У меня был выходной. Проснулась я, задыхаясь, батарея жарила на полную мощность. Из чьего-то открытого окна неслась Эдит Пиаф. Чересчур громко. Пение просачивалось сквозь дождь, сквозь клаустрофобичное небо и врывалось в мое распахнутое окно. Оно ударило меня в грудь, в то самое место, куда метила старушка Эдит. Я не могла пожелать себе иной жизни.
Сегодня они оба работали, их первая по возвращении смена. Его начиналась в три, хотя я предположила, что придет он ближе к половине четвертого. Я не могла найти рациональной причины заявиться на работу так рано, но впервые за несколько недель мне было спокойно, бессмысленно пьяные ночи их отсутствия остались позади.
Я мастурбировала, воображая, как он лежит на мне, лишает меня воздуха, и всякий раз, когда я вот-вот готова была кончить, он брал в ладони мое лицо и говорил: «Будь внимательна». После мое собственное тело показалось мне мешком с песком, и я снова заснула.
Когда я, наконец, выбралась из кровати, большинство магазинов уже закрывалось. По скользкому тротуару я добежала по Бедфорд до магазинчика с винтажной одеждой. Я купила первую же, какую примерила – продавщица с первого взгляда идеально подобрала мой размер. Она была совсем не ношеная – куртка-бомбер из черной кожи. Увидев себя в ней, я подумала, что хотела бы подружиться с такой девушкой. Когда от ветра с реки капли посыпались с веток, я застегнула молнию до горла. Клянусь, прохожие на улице смотрели на меня иначе.
Кто бы знал, что зима время овощей? А Шеф знал. Никакой аспарагус не везли из Перу, никаких авокадо – из Мексики, никаких баклажанов – из Азии. Я-то считала, это будет сезон корнеплодов и лука, но нет, это был сезон листовых салатов. У Шефа имелись свои поставщики, имена которых он хранил в тайне. Скотт шел по утрам через ресторан с немаркированными коричневыми бумажными пакетами, иногда – с ящиками.
Скотт мне объяснил, что с первыми холодами разные сорта цикория становятся светлее. В их естественной горечи появится сладость. Я едва могла уследить, столько их было разных. Курчавые ласточкины гнезда фризе словно бы принадлежали иному биологическому виду, нежели золотистые шары радиччьо или побелевшие рожки эндивия. Объединяла их всех лишь жгучесть – про себя я считала их салатом, который, если его укусить, обожжет тебя в ответ. Скотт со мной согласился. Он сказал, со всеми видами цикориевых надо обращаться потверже: сдобрить яйцами, анчоусами и сливками, полить лимонным соком.
– Не доверяй цикорий французам, – сказал Скотт. – Итальянцы знают, как дать еде раздышаться.
