Я повесил трубку. Мое внимание привлёк лист бумаги на кровати возле тела Гайи. Я осторожно подошел. Смерть меня не трогала – ведь я так часто становился ее предвестником – но все внутри меня восставало против того, чтобы приближаться к трупу жены. Вторая рука Гайи лежала на груди. Кровь из перерезанного запястья пропитала насквозь ткань свадебного платья. Безжизненные глаза уставились в потолок, даже мертвые они смотрели с обвинением. Я закрыл ей веки и дрожащими пальцами взял ее предсмертную записку.
Ее изящный почерк и дорогая бумага обещали любовное послание, но конечно, любовью здесь и не пахло.
Я читал письмо Гайи, затаив дыхание. Тело налилось свинцом. Уставившись на последние строчки, я не мог сдвинуться с места. Мне не жаль было потерять ее. Она никогда и не была моей. Она принадлежала Андреа даже после его смерти. Меня охватила глубокая скорбь из-за того, как это изменит жизни Даниэле и Симоны, а ещё исступленная ярость на людей, допустивших этот отвратительный хаос. На ее родителей, которые заставили ее выйти за меня, хотя знали правду. Это был инцест. Их любовь, так же как и наша, была обречена, но ее родители позволили мне налететь на открытый нож и не предупредили, когда я сам разрешил Андреа целыми днями проводить время наедине с моей женой.
Раздался стук в дверь, но я никак на него не отреагировал. Дверь открылась, Фаро скользнул внутрь и подошёл ко мне. Он что-то говорил, но слова доносились приглушенно. Затем он выхватил письмо у меня из рук. Я не возражал. Неважно, пусть читает.
– Кассио! – Он покрепче встряхнул меня, и, наконец, я сосредоточился на нем. Позади него, тяжело опираясь на трость, стоял отец. Он просматривал письмо, багровея от ярости.
