Отдельные семьи, отдельные роды живут себе традициями, очень слабы пред соседом, хотя с каждым годом растет семья, поколение или род не только от естественного прироста, но и от наплыва на то же место новых переселенцев, по примеру первых. И так шло дело из года в год, сотни, тысячи лет, пока не сгустилось и не сплотилось славянство, пока оно не стало лицом к лицу с чуждым элементом, искавшим также простора, земли, лучшего климата, довольствия жизни. Тогда в сознании племен, говоривших одним языком, веровавших одною верою, сама собою возникла мысль о необходимости самозащиты. Недоразумение с иноплеменными соседями на границах, ссоры по рыбному промыслу, охоте, за паству, за гон скота, похищение женщин и подобные причины принуждают обиженных обороняться, и вот возникают крепкие пункты, стены, застенки, гордыни, городища, обнесенные рвом с частоколом. Каждый славянский род имел подобные города, где скрывался в случае вражеского набега. Но особенно укрепленные пункты часто были там, где таких набегов ожидали постоянно: на Днестре жили тиверцы и угличи, и все города этих антов числом свыше четырехсот, в защиту от готов, болгар, печенегов и других тюркских народов были укреплены. По Балтике и в других местах их также было довольно, хотя меньше, чем на Днестре. Полагаем, что и в других местах было то же, зная, что во время войн немцев с моравами в VIII и IX ст. славяне неоднократно укрывались за стенами. Для защиты таких городов назначались особые начальники, воеводы, которые и отсиживались за укреплениями. В этих же условиях враждебных отношений — начала и кое-какого войска, людей, не только защищающихся, но защищающих других. Впоследствии подобные, но уже постоянные защитники имелись при всех особо чтимых языческих божествах и храмах, как, например, в Радогоще[160]. После понесенных обид, оправившись несколько, обиженный всегда старается возвратить себе потерянное, в особенности если он начинает чувствовать свою силу и крепость. Но воевать набегами, вразброд, без порядка не приходится. Тогда-то обращаются опять к выборным, вручая им власть для высоких действий. В славянских землях такая власть, предварительно только в военное время, вручалась достойнейшему из всего рода, который именовался тогда князем. Потом эта власть с помощью дружины, ратных людей, постоянных войск обращалась уже в наследственную, в особенности если заслуги князя были велики. Однако в мирное время власть князя была не важна, так как все зависело от веча, сходки, сейма и нередко от знатных людей. Зато в военное время князь являлся полным распорядителем, вроде Жижки, Гискры, Александра Невского и Дмитрия Донского.
Таких князей у северных славян в России, на Лабе, Дунае и Саве было много. Сколько родов, столько князей, а потому и столько несчастий и столько же несогласий, иначе говоря, отсутствие единства. Впрочем, не одни князья в этом виноваты, а и расселение славян по родам, отдельно, на местности, где сама природа делила один народ на множество разъединенных естественными препятствиями единиц.
Князей мы встречаем у славян очень рано. Так, мы знаем, что еще до пришествия гунн, в IV ст., во время распрей готов со славянами, при Эрманарике и Винитаре, у славян были князья[161]. Сербы переселяются в VII ст. на Балканский полуостров, имея также князей во главе[162]. У хорват и хорутан почти за то же время также князья. Да и самое переселение славян из дальних стран, сидение их между разными народами и столкновение с последними должны были вызвать в ранней поре расселения славян по Европе появление у них князей, ибо победа невозможна, если не имеется во главе военачальника (по-славянски князь). В одной из сохранившихся в Родопских горах песен у помаков времен первобытного переселения славян в Европу следующим образом характеризуется глава переселенцев:
