«Наверное, срочный пациент», – подумала Ольга и осторожно, точно боясь, что кто-то увидит, выглянула наружу.
«Куда же он делся, этот Пожарский?» – она посмотрела на часы: полвосьмого вечера. Кошмар! Пора бы выметаться, пока не спохватились, да как?..
У самого Кольки сначала все шло без сучка и задоринки: выбрался незамеченным за ворота больницы, без приключений добрался до дома, прихватил подарок – выточенный подсвечник, который все это время смирно ждал своего часа, завернутый в газетку, – и, ни с кем не повстречавшись, поспешил на поезд.
Когда до платформы было всего пару шагов, выяснилось, что это как раз сделать невозможно. Новые подарочные ботиночки стаскивали с пяток носки и безбожно натирали, если прямо сейчас не поправить, поджившая нога вновь собьется в кашу. Колька сошел с тропинки, которая шла по лесополосе, уселся на бревнышко и принялся расшнуровываться. Поправил один ботинок, приступил ко второму – и тут вскрылся сюрпризец: внутри ботинка, над пяткой, было выведено химическим карандашом «Ю. Марков».
Вот это номер! Понятно, что вряд ли это было специально, скорее всего, Асеева просто отдала Ольге первые подходящие по размеру и нигде не проведенные ботинки. Видать, на учащегося Маркова их выделили, ну а поскольку они ему стали ни к чему, их вернули на склад. Правильно решила завхоз: чего пропадать хорошей обуви. Большое ей спасибо!
Но это стечение обстоятельств вновь разворошило клубок разного рода мыслей. Со дня случившейся беды прошло достаточно времени, чтобы остыть. Колька и остыл. Теперь вся история с Марковым представлялась совсем по-иному, вызывала горечь и недоумение.
Он никакой личной неприязни к Маркову не испытывал. Более того, Юрий ему даже нравился, среди дефективных встречались типы куда хуже. Обдумывая историю с хлебом, Колька был почти уверен: подстава. Не Марков это, а кто-то из тех, кто потом устроил ему темную. Не хотелось думать, что это организованная шайка, но легко поверить в то, что пара-тройка гаденышей убедила всю компанию в том, что Марков – вор и надо его проучить. Прохоров – парень справедливый и честный, но и ему можно мозги запудрить. А драка вполне могла случиться из-за чего угодно, Лешка сказал что-то обидное, обозвал кого-то – мало ли.
Если по-взрослому посмотреть и на все это, и на поведение Маркова – он вел себя как несправедливо обиженный и потому ожесточенный человек. Да Колька сам сто раз вел себя так же, а то и хуже! Ладно, но на кассиршу зачем кидаться? Она-то чем его обидела? Неужели просто из-за денег – так глупо же. Можно денег раздобыть куда проще, к тому же Марков как учащийся на полном обеспечении, с голоду не помирал, одет-обут, крыша над головой. Родных нет, поддерживать деньгами некого. Жадность? Вот тогда можно было украсть, как уже бывало в истории училища, это не так-то трудно.
Но убивать? Пожарский окончательно запутался: «Да кто его знает, этих чистоплюев? Заберут себе в голову какую-то идею и ради нее творят такое, что чертям жарко…»
Припомнился Матвей Ворона, и стало еще больше не по себе и как-то тревожно: «Думаешь, что знаешь про человека, что он как на ладони, – а ничего не знаешь, что у кого за пазухой. И судить о том, что у человека в жизни творилось, никак не получается… Воспитатели мы хреновы, лезем образовывать, а ведь ничего про них не знаем. Если бы как-то поговорить по-хорошему, выяснить все эти пакости с хлебом, с дракой – может, и живы все остались бы. А может, и нет. Правильно говорят – пока не походишь в чужих ботинках, хрен поймешь, что за человек». Хотя ботиночки-то как раз ничего, годные, только надо расшнуровать немного, чтобы было чуть свободнее.
И снова, и снова Колька думал, что Марков уже шел на преступление, мог бы поступить умнее, а не устраивать при всех убийство с погонями. И завладев сумкой с деньгами, уж точно не стал бы ее так глупо скидывать невесть где.
И куда она делась? Унес случайный прохожий – да не бывает там случайных прохожих, нежилой квартал. И вообще, Колька давно для себя решил, что вообще ничего случайного не бывает.
«Значит, был еще кто-то. Если так, то, может, его заставили? Пригрозили или обманули?»
Не то чтобы Колька все понял и простил. Нет, слишком это страшно: ощущать, как обмякает и оплывает на твоих руках тело смертельно раненного, умирающего человека. И все-таки никак нельзя было избавиться от зудящей мысли о том, что Юрка действовал не по своей воле.
Само по себе так получилось, что Колька попытался как раз в эти самые марковские ботинки влезть, то есть поставить себя на его место, представить, что должно было бы произойти, чтобы он, как бы Марков, пошел на дикое, необъяснимое убийство, глупый грабеж и страшную погибель…
По отдельности можно было бы себе представить, но все разом?
