В гостиной стоял теперь огромный стол, круглый, он же, если разложить, овальный. У отца с мамой и у Наташки было по комнате, и все равно собирались вокруг этого стола, тяжелого и бурого, на толстых лапах, похожего на медведя. И над ним висела настоящая буржуинская люстра под кремовым абажуром.
Колька, хотя и не голодал все это время, смел все предложенное так, что пришлось томно развалиться на диване, расстегнув пуговку. Мама, попытавшись уломать его на «добавочку», наконец сжалилась и принялась убирать со стола.
– Хорошо хоть домашней пищи поел, а то прямо какой-то землистый. Гулять больше надо, – пожурила она.
«Ну маманя! Ну рентген! Ничего от нее не скроешь». А был еще батя, который тоже вроде бы посмеивался и шуточки отпускал, а взгляд у него серьезный, настороженный.
– Наелся?
– Угу.
– Так пойдем на балкончик, подышим, – отец по старой памяти не употреблял при маме слово «покурим».
Дымили какое-то время молча, потом Игорь Пантелеевич, покосившись в сторону комнаты – матери не было, Наташка возилась со своими мишками-куклами, – негромко спросил:
– Что стряслось?
– Ничего.
– Не дури!
И от бати не скроешься, глупо было полагать обратное. Слушая Колькин рассказ, отец только качал головой и в итоге признал:
– Я-то, пень старый, радовался: не взяли Кольку в наш бедлам – и хорошо. Сынок пристроен на спокойном, чистом месте. А у вас там прямо как на Диком Западе… Смотри, осторожнее с этими, как говоришь? Дефективными. Спрашивать, конечно, не с вас надо, а с тех, кто больного ребенка смахнул с глаз долой.
– Уверен, что он был больной?
– Я не медик, конечно, но, если все так, как ты рассказал, – ненормальное это поведение. Может, и не психическая ненормальность, есть такое, когда человек пережил сильное потрясение, то дальше живет, как жил, а в какой-то момент планка падает, – объяснил отец, – я в лагерях повидал таких.
– Понимаю.
– Везет тебе, – подмигнул Игорь Пантелеевич, – небось сам Николаич завидует. Ладно, сынок, езжай, а то Ольгу там сейчас застукают. Я матери наплету какие-нибудь причины, по которым ты с ночевкой пока не сможешь приезжать. Сами к тебе как-нибудь выберемся, как все в русло войдет. – Обняв, он притянул Кольку к себе и проговорил на ухо:
– Не лезь никуда. Очень прошу.
Колька легко пообещал. Он просто еще был не в курсе того, что не получится сдержать слово…
Колька возвращался домой успокоенный, нагруженный гостинцами, снабженный особой банкой компота для Маргариты Вильгельмовны. Хорошо, что отец все понял и пообещал все уладить. Спокойнее стало потому, что мать ничего вроде бы не узнала – по крайней мере, не подала виду, ну будем считать, что не узнала. И вот аванс уже на носу, и удалось дотянуть до него без долгов. И ботинки новые, пусть и покойницкие, зато обмялись на ноге и стали куда удобнее.
О Маркове вспоминалось уже без особой горечи. В конце концов, он ему никто, пусть разбираются те, кому положено – в особенности с теми, кто «в рейхе». Ладно. Сейчас успеть бы Ольгу вызволить, передать банку Шорихе – и домой, с утра начинать очередную новую жизнь.
Уже вечерело, сумерки скрадывали какие-то неровности, грязь, непорядок, из окна и на скорости окрестности казались такими уютными, чистыми. Клонило в сон, и Колька задремал. В себя пришел тогда, когда в вагоне кто-то внезапно звонко провозгласил:
– Граждане! Минуту внимания!
Он открыл глаза, поднял голову и увидел источник шума: это был щуплый шкет лет десяти, который, встав в дверях вагона и убедившись в том, что завладел вниманием аудитории, продолжил:
– Мы пришли. Благодарю за внимание, – и ввалился в вагон с какой-то излишней поспешностью. Это из-за того, что ему придали ускорение сзади – это была некая гражданка, идущая за ним:
– Иннокентий, не шали!
За артистом Иннокентием, который шел как принц, высоко держа голову, следовала пухленькая, симпатичная, кудрявая девица, смахивающая на актрису Целиковскую. Неся под мышкой портфельчик, она вела за руку девочку лет шести, а та, в свою очередь, тащила за собой пузыря поменьше, который спал на ходу, но крепился, тараща узкие глазенки. Замыкал шествие уже взрослый пацан, лет тринадцати, нагруженный тремя узелками, видимо, общим багажом.
Помнится, Колька почему-то решил, что все они родственники – чем-то они были похожи, хотя внешне были разными. И не только он так подумал, поскольку дядька, сидевший на соседней лавке, посмотрел на процессию, одобрительно цокнул языком и ткнул в бок парня, сидящего рядом с книжкой:
– Во, девчата делом занимаются, бойцов рожают, а ты все с книжечками.
Потревоженный сосед, длинный, нескладный паренек, поймал очки и неожиданно пробасил:
– Ну бать…
– Что «бать-бать»! – сварливо передразнил отец. – У меня в твоем возрасте уже двое были: один в Москве, другой на Камчатке!
Кто-то из пассажиров хохотнул, а вошедшая гражданка с укором заметила:
– Бог знает, что вы говорите, товарищ.
Но дядька настаивал:
– Говорю, что молодец! Поработала, нарожала! Или это не твои?
«Целиковская», покраснев, ответила:
– Это наши, товарищ.
– Мы государственные, – важно дополнил Иннокентий.
