Как раз подошла электричка. Удачно получилось, успел на самую удобную, но… лучше бы опоздал, потому как из поезда, который прибыл из центра, как раз вылез Сорокин. И вот напасть, народу на платформе было всего ничего, и глупо было делать вид, что ты – это не ты, тем более что капитан его увидел. Правда, ни слова не сказал, а поднял бровь и указал пальцем: иди, мол, куда шел. Колька вошел в тамбур, прошел в вагон. Капитан тоже вошел в вагон, только в соседний.
Отчалили от платформы. Колька, осмотревшись в вагоне и удостоверившись, что знакомых нет, а незнакомым на него плевать, вернулся обратно в тамбур. Сорокин уже его поджидал и первым делом спросил, как все это называется, а потом, не слушая Колькиных мямлей, приказал:
– Так, нишкни и слушай меня.
– Слушаю.
– Я от прокурора. Все уладилось, ты под подпиской, но это ненадолго.
– Д-да? – мигом осипнув, квакнул Колька.
– Не помирай раньше времени, не в том смысле, – успокоил капитан, – а в том, что, скорее всего, спустят все на тормозах.
– То есть как это? А что с деньгами, что с сумкой-то?
– А что с твоими пальцами на ножницах – тебя не интересует, – отметил Сорокин.
– Ну это… конечно. Вы ведь того…
– Именно, я того. И Семен твой Ильич того. Такие характеристики на тебя представлены, не у каждого члена ЦК такие есть. Считай, что снова тебе повезло.
– Спасибо.
– Да на здоровье. А между прочим, куда ты путь держишь? Или я что-то позабыл, или ты проходишь лечение от страшных хворей? Сбежал, что ли?
– Сбежал, – вздохнул Колька. – Только я ненадолго. У родителей юбилей свадьбы, вот, подарок отдам, чайку хлебну – и обратно.
Сорокин, хотя и скривился, но признал, что дело святое:
– Только все-таки сегодня же обратно, а то увидят, что в палате пусто, – гвалт начнется.
– Там не пусто, – успокоил его Колька, – Ольга там, случись что – притворится мной спящим, никто и не разберет.
– Ловко! Я, признаться, за Маргаритины нервы беспокоюсь, она женщина обязательная, пообещала мне держать тебя десять дней, а прошло всего шесть.
– Всего-то шесть, – задумчиво повторил парень, – а столько всего стряслось…
– А сколько не стряслось, – заметил Николай Николаевич, – это еще спасибо скажи, что Волин освободился от важных дел и друга твоего Яковлева на цепь посадил.
Итак, страшное было уже позади.
Перед Колькой вдруг в красках открылась вся панорама колоссальной Беды, которая его миновала, мимо которой он пролетел, хлопая ушами. А тем временем этот ворчливый Сорокин, назойливая Сергеевна, сварливая Маргарита, ужасно занятой, опытнейший и умнейший Виктор Волин проделали уйму работы, чтобы его выручить.
Тут сразу вспомнилось то, что страсть как хотелось забыть: свой первый суд, холодный зал, облупленные стены, решетки на окнах, конвой. И тягостное, до смерти тоскливое ощущение того, что ничегошеньки исправить нельзя. Вот уже и ужаснулся, и раскаялся, и никогда бы в жизни больше так не поступил – а поздно. Тогда тоже помогли, выручили добрые люди. И сейчас, если бы не они, на которых он так злился, – не обойтись условным сроком. Какой там! Это же не сопливые кражонки, это, по сути, неосторожное убийство, и не факт, что одно, а то и все два! И полетел бы Колька белым лебедем…
По-бабски защипало в носу, и ужасно захотелось выразить огромную благодарность, но она была такой громадной, что не то, что в слова, во всю землю не помещалась…
Поэтому Колька просто схватил руку Сорокина и крепко ее сжал. Николаич, конечно, все без слов понял.
– Ладно, обратно поеду, – буркнул он, отворачиваясь, – бате с мамой поклон. И не шали.
Колька поклялся, что все исполнит. Тут как раз поезд остановился, Сорокин вышел и отправился на переход. А он, вынув папиросу, закурил. Надо было успокоиться, руки ходуном ходили…
…Мама удивилась, но еще больше обрадовалась. Только очень переживала, что в доме «хоть шаром покати», что означало: щи с говядиной, вареное мясо, полную кастрюлю картошки, пироги с капустой, компот и много-много всего другого, что мамами почитается за «ничто». И подсвечник, само собой, был торжественно водружен посреди стола.
Кстати, о столе. И о стульях. И о… фикусе! Уловив Колькин удивленный взгляд, отец подмигнул:
– Ладно тебе.
– Еще канарейку надо.
– Женишься – я на тебя посмотрю, как будешь смеяться, когда супруга потребует уюта.
– Вот еще!
– И еще, и даже больше, – пообещал отец, – настанут и для тебя фикусы-гераньки, подушки-думочки, и салфетки, и плюшевые альбомы.
Колька вещи не любил и всячески старался, чтобы семейство все с собой забрало, хотя мама настаивала на том, чтобы «все ребенку оставить». А в эту квартиру поместилось все, и даже место осталось. Да сюда пол-Москвы еще влезет. Не квартира, а настоящий дворец. С высоченными потолками, в гостиной большое окно, закругленное сверху, и даже с балконом. На нем мама немедленно развела целый цветник.
