Колька в это время все маялся от вынужденного безделья и неизвестности.
Теперь его просто заперли и вообще никого не допускали, даже Ольгу, что иначе как свинством назвать было нельзя. Как заключенный, право слово! Она таскала теперь передачки: разного рода пироги-яблоки-папиросы, пересылая вверх в авоське, притороченной к веревке.
Как следовало из записок, которые Оля пихала в ту же авоську, она каждый день наведывается к дежурным и ноет, но пока безрезультатно.
Пожарский целыми днями слонялся из угла в угол, страдая, и исправно поглощал завтраки, обеды, полдники, ужины – причем все приносили в палату. Даже в уборную приходилось выходить с оглядкой, поскольку только нос высунешь в коридор – тут как тут дежурная медсестра. И сопровождает от двери до двери и обратно. Перед другими больными было как-то неловко.
Конечно, славно отдохнуть тут на полном гособеспечении – это очень даже кстати, как раз до аванса продержаться. Но ведь скоро юбилей у родителей, они Кольку ждут, а он не знает, выпустят ли его!
Хотя бы знать точно, хотя бы предупредить. Допустим, если он не сможет выбраться, отец не потребует объяснений, он знает – если Николай обещал, но не сделал, значит, есть на то серьезные причины. А мама – к гадалке не ходи – переполошится, примчится сюда, все узнает… ох!
В том, что родители до сих пор не в курсе произошедшего, Колька был уверен, ведь матери до сих пор нет, стало быть, не знает. Он уже позабыл, о чем толковала Введенская, то есть о причине его «заключения», и страдал исключительно на предмет того, как все несправедливо. Сначала изволь отлавливать чушка́, который непонятно как вырвался из загона и натворил дел, теперь торчи тут, взаперти и в дурацкой пижаме… Колька злился, сетовал на судьбу, а сам все приглядывался к пожарной лестнице. Ну он давно к ней присматривался. Всего-то ничего пробраться вдоль стены по карнизу – все получится, только уж, конечно, не босиком, хватит! И не в пижаме.
Тут он навострил уши – за дверями что-то происходило: бегали, шумели, скрипел кто-то по коридору в несвойственных местному населению сапогах, наверняка начищенных до блеска. И знакомый опасный голос гудел начальственным басом…
«Яковлев, – понял Колька, – «хвататель».
Было слышно, как возмущенно выговаривала что-то дежурная медсестра, какие-то люди задавали вопросы, а сапоги скрипели уже у самой палаты. Вот уже и ручка начала дергаться… Колька попятился, поджилки предательски затряслись, он уже серьезно подумывал, не сигануть ли в окно, как раз на пожарную лестницу – но тут пришло спасение.
Зазвучал голос совершенно иного плана – это был голос главврача Маргариты Вильгельмовны:
– Уберите руки от двери и вернитесь на пост!
Яковлев попробовал вякнуть – «Не мешайте работать органам!», на что Маргарита, не повышая голоса, тут же распорядилась:
– Анастасия Ивановна, позвоните… – и дальше продиктовала какой-то номер, не назвав ни должностей, ни фамилий. Однако телефон этот, судя по всему, был Яковлеву знаком, поскольку он моментально сбавил тон и замолчал.
Может, он и угрожал, и скандалил, но, видимо, уже тихо, потому что ничего слышно не было. Даже сапоги перестали скрипеть.
Колька подождал, подергал ручку – заперли снаружи! «Ну это уже край!» – возмутился он и начал ее трясти.
Вдруг дверь открылась, и на пороге предстала Маргарита, да еще с таким выражением лица, что Колька тотчас поджал хвост. Главврач с клюквенным румянцем на обычно бледных щеках, с бешеными глазами, раздувшимися ноздрями, яростно рявкнула:
– Что еще?!
Подавляя желание закрыться руками, Колька прошептал:
– Я молчу, молчу. Просто хотел…
– Что?
– Маргарита Вильгельмовна, отпустите к родителям съездить.
– Нет! – отрезала она.
– Маргарита Вильгельмовна, будьте человеком! – заныл Колька. – Двадцать лет свадьбы, юбилей!
– Позвоню, поздравлю и от тебя.
Он окончательно всполошился:
– Что вы, что вы! Неужели так прямо и скажете, что я в больнице?! Мамка же с ума сойдет!
– Не сойдет, – безжалостно заявила Шор, – я подберу слова. У тебя все?
– Да не все у меня! Как у меня может быть все? Я что, под арестом? Почему не выписываете, почему держите, как жирафу в клетке?!
– Сказано красочно, – похвалила главврач. – А теперь прекращай вопить и слушай внимательно. Цыц, я сказала! – Подняв палец, она прислушалась, убедилась, что все в порядке, и лишь потом продолжила: – Ты вовремя поднял этот вопрос, молодец. Я сейчас едва выставила твоего муровского приятеля, Сорокин в настоящее время на приеме у прокурора…
– Даже у прокурора?! Зачем?! – окончательно обалдел Колька.
– Тебя вытащить из петли. И до тех пор, пока не решится вопрос, если ты хоть полноса из больницы высунешь – не факт, что скоро свидишься с мамой и папой. Или, говоря еще проще: за ворота выйдешь и, как это… хана.
– Кому?
– Мне. И Сорокину. И многим другим людям, которые содействуют, не знаю их имен.
– Я же помочь хотел, я пытался вора и убийцу задержать, сумку в глаза не видел – и мне же такое… да за что?
– Далеко не всегда бывает «за что», главное – понять, для чего.
– Не понимаю.
