Поднялись на этаж. Уже тамошняя медсестра удивилась явлению официально запертого пациента и поохала, что ребенок остался голодным. Главврач утешила:
– Так ему и надо. И хорошо. Видите, он и голодным сквозь запертые двери проходит, представьте, что бы он натворил, поевши. Ключ дайте.
Маргарита отперла дверь и позвала:
– Оля, вылезай. Бить не буду.
Никто не отозвался. Они вошли в пустую палату, главврач повторила, уже сердито:
– Вылезай, что за детство?
Ольга, кремень такой, снова не подчинилась. В самом деле, куда же она делась? Шор, опустившись на корточки, заглянула под кровать, выпрямившись, одернула занавески, потом сказала:
– А, – и, открыв окно, глянула куда-то вверх, спросила:
– И не стыдно? Взрослый же человек.
Ольга, придерживая подол платья, смущенно спускалась по лестнице, осторожно влезла в окно, спрыгнула с подоконника. Маргарита, смерив ее взглядом, сжалилась:
– Марш домой оба! Скажите спасибо, что сил нет, а то бы прописала вам, как это… ижицу.
– Что-что? – насторожилась Ольга.
– Выпорю! – свирепо пообещала главврач. – Кыш отсюда!
…По дороге домой Оля, уже сменив гнев на милость, пожаловалась на свои страхи:
– Ох, я страху натерпелась! Только ты за окно, такой тарарам поднялся – аж жуть. Все топают, вопят, Маргарита рычит как зверь. Я трясусь – вот-вот вломятся и убьют…
– Это что, все из-за меня? – не поверил Колька.
– Раз в палату никто не ломился, значит, не из-за тебя, – рассудила Оля. – Наверно, какого-то тяжелобольного привезли на операцию. Видал, какая Маргарита изжеванная, и руки трясутся.
Ольга еще что-то излагала, а Колька привычно размышлял о том, какой замечательный парень эта Гладкова. Правда, по каким-то неясным причинам к этому примешивались странные сомнения: «Вот удивительная она девчонка. Я просто прошу обмануть взрослых, серьезных людей, надежных и уважаемых – и она, ни слова не говоря, берет и делает. А вот Большаков говорит: «Оленька, пожалуйста, сделай то-то и то-то» – ни в жизнь не подчинится. А ведь просит то, что на самом деле надо».
Так, может, потому и дорога́ она, что по первому его слову способна вообще забить на все – и на правила, и на законы, и просто встать на его сторону, влезть в его окоп?
Кто важнее – та, что вся из себя правильная, или та, что в любом случае за тебя будет? По-человечески рассудить – та, что всегда за тебя. А если ты сам неправильную сторону выбрал?
«Ну тогда не на что опереться, и всем нам путь в никуда. Надо какую-то точку принять за отправную. Ну, например, что Колька всегда прав. На том простом основании, что мужик? А что, вполне. От этого и плясать будем».
Когда они приостановились, из темноты вдруг соткался Палыч, причем в самой неожиданной комплектации: в галифе, сапогах и растянутой майке, глаза вытаращены, волосы торчат – ну вылитый «слесарь-пропойца», и даже водочкой попахивает.
С непривычной для него злостью он обрушился на падчерицу:
– Ты, уховертка с косой! Сейчас же домой! Мать места не находит, по потолкам носится!
Ольга, которая вроде бы уже успокоилась, тут же вспыхнула:
– Что вы себе позволяете! Бросьте крепостное право, я взрослый человек и в состоянии…
Но неузнаваемый Палыч взревел еще больше:
– Что?! – И более того, дернул с пояса солдатский ремень.
Потаенный ужас перед этим куском кожи сработал или что иное, но Ольга возопила:
– Вы… вы что себе позволяете?! Кривой козы барабанщик!..
– Ты мать кривой козой обозвала, мерзавка?! – оборвал ее неузнаваемый Палыч.
Колька не мог не восхититься: «Ну умница, ну молодец!»
Но Ольга продолжала орать, теперь уже на Кольку:
– Как не стыдно! Меня оскорбляют, а ты! Ты! – Развернулась и пошла вперед ускоренным темпом.
Колька перевел дух: слава богу, ушла, а то они бы такого друг другу наговорили – как бы не пришлось жениться раньше времени на Ольге, выгнанной из дому. Он попробовал погасить огонь маслом и обратился к Палычу:
– Сергей Палыч, во всем моя вина, простите засранца.
– Да смолкни уже! – рыкнул Акимов, но видно было, что он уже поостыл.
Пожарский протянул пачку, лейтенант хоть и буркнул: «Свои есть», но все-таки в свою очередь сделал дружеский жест поднес прикурить.
Пошли, дымя на ходу. Ольга плыла впереди белым лебедем, а они вдвоем шли на отдалении, не выпуская ее из виду. Было время успокоиться и переговорить спокойно, по-мужски.
– Случилось что, Сергей Палыч?
– Ты почему не в больнице?
– А вам что, Николаич не сказал… – начал было Колька и тотчас поправился:
– Ну не сказал, так не сказал. Прикрыли дело на меня.
– Кто б сомневался, – зло бросил лейтенант.
– Никак недовольны?
– Да не про тебя речь, дурак ты, – огрызнулся Палыч, но тут же добавил: – Ладно, извини, сорвался. Сил моих нет. Марков сегодня завалился.
До Кольки не сразу дошло:
– Как – приходил?! Он что, жив?!
– Да не младший, старший Марков, отец. Заявился в ДПР, устроил скандал до небес.
– Где ж он раньше-то был?
– Вот и заведующий его спросил, а тот в крик и в драку полез.
– Даже так, – осторожно произнес Колька, – на кого?
