– Да на заведующего! – Сторожиха вызвала нас, а там уже пусто. Выставили его. Спрашиваю: куда пошел? А их медичка, Лебедева, отвечает: так он, наверное, на чугунку пошел, но вы, мол, не волнуйтесь, мы так хорошо поговорили…
– Какую чугунку?
– Железную дорогу. Ох! – Палыч потер лоб. – Я и понесся.
– А чего испугались-то? – не подумав, спросил Колька.
– Ты совсем дурачок? Не в себе человек, потащился на место гибели сына, как считаешь, чего испугались? По счастью, то ли на него стих лирический нашел, то ли еще что, я как встрепанный прибежал, а он сидит на рельсах, льет слезы и ханку хлебает. Ну сел я рядом, и он передо мной, чужим человеком, битый час пил и каялся. Мол, жена умерла, мало́й на руках, любовница… Акимов замялся, потом сообразил, что глупо выглядеть ханжой в такой ситуации, и продолжил: – Любовница эта мозг ему выедает. А парень болен, и что с этим делать – не знает, всем жена-покойница занималась, медик по профессии. Она, мол, и на мелком настояла потому, что, дескать, долго Юрка не проживет. В общем, я его уже почти уговорил домой отправляться, он такой – иди, мол, спасибо. Я отошел, но что меня дернуло – шасть назад, а он уже дуло в пасть сует… а!
– Жив? – только и спросил Колька.
– Не знаю как, но жив. Оттащили его в больничку, вкололи успокоительное. Отлеживается. Маргарита, узнав, что да как, аж под потолок взвилась: что, мол, всей больнице на эту богадельню работать? Одного еле откачали, второй вот!
– Там кого-то откачивали? – уточнил Колька, вспомнив Ольгин рассказ.
– Я не все понял, – признался Палыч, – вроде бы днем поступил оттуда мальчишка, аппендицит, что ли, порвался… Маргарита на ногах еле стояла.
– Вот оно что…
– Ну вот. Пришел домой – а тут снова «лесопилка»: куда Оля делась да почему водкой несет. Ох!..
Вот уже и дом рядом, Ольга, презрительно фыркнув, скрылась в подъезде, а Колька, поколебавшись, предложил:
– Хотите – можно ко мне. Переночевать.
Видно было, как колеблется несчастный Палыч, но все-таки решение он принял не в свою пользу:
– Да нет, спасибо. Пойду посмотрю куриный бой…
Начальник отделения Воронин открыл сберкассу и стал готовиться к новому рабочему дню. На сегодня одна кассирша попросила отгул, чтобы съездить к больной матери в Александров, ее сменщица на больничном, поэтому пришлось заступать начальству. Но Воронин работу свою любил. Вернувшись с войны одноногим, он уже смирился с тем, что окончит жизнь чистильщиком обуви. По счастью, жена через все беды и эвакуации бережно сохранила его диплом учетно-экономического института, что и позволило обосноваться в этом отделении.
Место непроходное, народу много не бывает, зато позволяет обеспечивать идеальный порядок. После того как касса снова открылась, Воронин сообща со скудным штатом сделал ремонт. Подновили собранные с миру по нитке и потому порядком потрепанные стойки и стулья, выкрасили сейф, отполировали стекла для перегородок, обновили трафаретные надписи.
Женщины цветов понанесли. Оформили на работу непьющую уборщицу. В отделении стало уютно и хорошо, завсегдатаи и залетные новые клиенты уходили довольными. Так что на стенах красовались не только сухие бумажки с правилами и распорядками, но и грамоты и благодарности.
Опираясь на костыли, Воронин проковылял за перегородку, обосновался на месте, натянул нарукавники, и тут заглянул участковый, сообщил, что постовой скоро будет. Воронин поинтересовался, что случилось, и милиционер сообщил:
– Жена рожает, но неподалеку, на Четвертой Сокольнической.
– Дело нужное, остальное может подождать, – кивнул Воронин.
Но, видимо, затягивалось нужное дело. Уже к обеду шло, и пошли граждане: бабуля принесла «гробовые» на книжку положить, гражданин взял облигацию трехпроцентного займа в подарок дочке на бракосочетание, снабженец Соколов пришел «справочку» получить о вкладе – видимо, снова собрался разводиться, крохобор. Уже перед самым обедом заглянул паренек лет двадцати пяти, улыбчивый, светлоглазый, левый рукав пиджака ушит. Увидев воронинский костыль за перегородкой, как-то запанибрата выразился:
– Коллеге привет! – но тут же смутился и извинился.
Сначала однорукий попытался сам справиться с формуляром на открытие книжки, два бланка запорол, конфузясь, попросил помощи. Воронин принялся объяснять порядок заполнения, а паренек, совершенно незнакомый с денежной бюрократией, задавал глупые вопросы. Терпеливый и привычный Воронин повторял одно и то же снова и снова, лишь минут десять спустя позволил уточнить, подняв глаза:
– Товарищ, вы меня понимаете?
Выяснилось, что все это время гражданин смотрел не на бланк, как надо бы, а таращился на него, как на диво-дивное. И взгляд у него был странный: одновременно пустой и как бы приказывающий. «Псих какой-то», – решил Воронин, потирая висок, – что-то стрелять начинает, и еще раз принялся объяснять. Потом, решив, что проще схему нарисовать, перевернул формуляр.
Тут выяснилось, что на оборотной стороне было выведено большими печатными буквами: «Выдать подателю сего 100 000 (сто тысяч) руб.».
