«А может, и не псих, а похуже», – начальник отделения сделал вид, что ничего не произошло, вежливо извинился и стал подниматься. Протягивая руку за костылями, другой рукой оперся о столешницу, там, где располагалась кнопка тревоги.
Он успел подать сигнал, совершив последний в своей жизни подвиг. Потом грянул выстрел…
…Постовой Шамшурин спешил на пост. Разродилась, наконец, жена – сын, первенец, аж три девятьсот! Жена у него маленькая, болезненная, ей вообще запрещали рожать, но она подступала чуть не с ножом. Врач смеялась: вот женщина, «дай мне детей, а если не так, я умираю». Сам папаша со вчерашнего вечера метался туда-сюда по приемному покою, семь потов сошло, набегал километраж до Владивостока и обратно. Страху натерпелся такого, какого за две войны не было.
До отделения было близко, только за угол завернуть – и тут Шамшурин услышал выстрел. Выхватив табельное оружие, он рванул бегом. У кассы уже собиралась толпа, и какой-то однорукий парень убедительным голосом уговаривал:
– Граждане, туда нельзя. Звоните ноль-два, вызывайте «Скорую».
Увидев подоспевшего постового, потянулся козырнуть, но передумал, доложил просто:
– Товарищ сержант, тут стрельба с нападением.
– Ты кто такой? – сгоряча рявкнул Шамшурин.
– Я зашел насчет вклада, а тут…
Сержант вошел в пустое отделение. Солнечные лучи пробивались через листву фикусов и пальм, ложились на выскобленный, с раннего утра намытый пол. Перед стойкой валялся в квадрате света пистолет. Шамшурин, сглотнув колюче-ледяной ком, заглянул за перегородку – там лежал начальник отделения Воронин, под головой лужа крови.
И что-то поганым голоском нашептывало из-за левого плеча, что сына жена будет воспитывать одна, в лучшем случае несколько лет. Про худший думать не было желания…
Прошло порядочно времени. То и дело накрапывающий дождик сменялся снегом, на носу была зима.
В районе было мирно. Возникало подозрение, что Сорокин на старости лет становится старым брюзгой и визионером. Никаких чрезвычайных происшествий, которые можно было бы увязать с ДПР и его мимолетными воспитанниками, не случалось. Имели место некоторые обычные казусы – то растворится пакет с харчами, вывешенный за окно, то пропадет кое-что из белья, развешанного для просушки, то колесо у оставленного без присмотра велосипеда исчезает бесследно.
Николай Николаевич нудил, что, как пить дать, это все дело рук «дефективных». Ему справедливо указывали, что такого рода эпизоды случались и ранее и нет никаких оснований обвинять именно непорядки в ДПР. Тем более что к заведующему по настоянию руководства регулярно наведывались и Акимов, и Остапчук, и Сергеевна. И все возвращались с полными руками разнообразных характеристик, справок, копий пропусков, которые однозначно позволяли убедиться в том, что ни один сопливый нос за пределы проходной в одиночку не выходил.
Сорокин, скидывая все эти документы в ящик стола, вредничал и придирался: «Бумажечками-реестриками прикрываетесь. Работать никто не хочет, сплошная бюрократия», и прочее в том же духе. И никому из благородных подчиненных не приходило в голову напомнить ему его же сетования по другому поводу: все только геройствовать рвутся, а отписываться Пушкин должен?
Лишь Сергеевна как-то, не сдержавшись, позволила себе двусмысленное утешение:
– Товарищ капитан, зато, как только количество перейдет в качество, будет ясно, откуда ноги растут.
Вопреки обыкновению, Николай Николаевич предписал ей не замолчать и идти прочь, а всего-то оставить фантазии и прозорливость, что под определенным углом зрения можно было принять за согласие.
Если не принимать во внимание мелкие и недоказанные моментики, то в связи с появлением в районе ДПР никакой трагедии не разразилось. Заведующий Эйхе, несмотря на странности, с задачами справлялся. Если бы кому-то приспичило сопоставлять, как было и как стало, то он легко бы заметил, что постепенно его недоделанное хозяйство приходит в порядок. А вот как ему это удается, за чей счет и чьими силами, учитывая, что никаких посторонних бригад в районе не было, – оставалось загадкой для всех. Исключая нескольких людей.
Например, Светка Приходько прекрасно знала, по какой причине Яшенька в последнее время культурным программам и уютным посиделкам на «даче» предпочитает сон в любом положении, можно и стоя, если никто не мешает.
И Тоська Латышева знала, почему Андрюшенька начал ей в стирку подсовывать рубахи куда чаще, и характер пятен стал мерзким, нетипичным – горюче-смазочные материалы, причем в таком количестве, что никак нельзя было принять их за обычные производственные загрязнения. Ну и конечно, к изучению русской классики Андрюша окончательно охладел: если и удавалось его пристроить к делу, то через несколько страниц он начинал клевать носом и тут же засыпал. Тося как-то попыталась напомнить ему о праве на отдых, робко припугнуть проработкой за рвачество, но Пельмень в ответ лишь грубо расхохотался:
– Имел я в виду ваши посиделки. Я не в комсомоле.
