«Ну и дела», – еще раз удивился Колька и… забыл. Если лично тебя странности не касаются, то можно с легкостью запихать их куда подальше. Если что-то серьезное, все равно само всплывет или выкопается…
Помнится, Николай Николаевич сидел себе в кабинете, пил чай и переживал насчет того, что слишком тихо. Как пить дать, вот-вот начнется что-то особо пакостное, и хорошо бы не со стрельбой. Он за собой с возрастом все чаще замечал такое: маячит перед мысленным взором какая-нибудь дрянь, для которой никаких оснований в осязаемом мире нет. И отгоняешь от себя этот морок, чтобы не выедал мозги, и уже почти отгонишь – и тут же случается примерно то, что маячило…
Сорокин для себя решил, что это все – жизненный опыт и логика. Живешь долго, нет ничего нового под солнцем, поэтому все происходит по кругу, и приходится с этим мириться. Вот как раз только-только пришла на ум мыслишка о том, что давненько никаких пакостей не приносили на серебристых крыльях из поселка героев-летчиков, все ли у них в порядке? И тут же, как по заказу, в дверь поскреблась сторожевая Сергеевна:
– Николай Николаевич, там Луганские к вам желают.
Товарищ Луганский, Герой Советского Союза, летчик-испытатель, вообще-то, в стране один, но в дачном поселке постоянно проживали его отец с матерью. Смирные, хорошие люди, совершенно непохожие на своего боевого, местами горластого сына. Целыми днями шебаршатся в своем хозяйстве, садике-огородике, листьями шуршат, даже в продтовары заходят редко – зачем им, все привозят. Тихие-претихие, из категории славных людей, которые больше всего боятся кого-то побеспокоить.
Так что в воздухе сгущалась тревожная странность. Раз уж Луганские лично пришли в отделение милиции, да еще не пожелали поведать о своем деле настырной Катерине и вообще никому из нижних чинов, – стало быть, что-то случилось.
– Проси, – разрешил капитан и убрал стакан с недопитым чаем.
Вошли Луганские – Мария Ильинична и Даниил Тимофеевич, поздоровались и принялись мяться, подбирать слова, ходить вокруг да около, и это продолжалось довольно долго, пока Сорокин, не улучив момент, все-таки призвал:
– Товарищи, нижайше прошу вас: ближе к делу.
– Нас, товарищ капитан, вроде бы ограбили, – решилась, наконец, Мария Ильинична.
– Когда же?
– Да вот как раз с этим связан наш визит, – пояснила старая дама и принялась объяснять.
Из повествования следовало, что они сами не уверены в происшедшем. В доме все окна-двери целы, никаких следов взлома. Ключи не теряли, посторонние в доме не появлялись, только знакомые лица – почтальонша, молочница. И все-таки не могут найти самую ценную вещь… ну, как бы сказать, семейную реликвию…
Сорокин понял, что предчувствия его не обманули, и, поднявшись, пригласил:
– Пройдемте на место, так будет куда проще и быстрее.
Старички сразу переполошились, принялись бормотать наперебой, но в одном русле: дескать, зачем, да там и смотреть-то нечего, ничего особо ценного не пропало.
Николай Николаевич слушал и недоумевал. Наконец спросил, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни признака нетерпения или раздражения:
– Если вы все-таки пришли к нам, значит, вас беспокоит происшедшее. Это так?
Старики смутились, но все-таки признали, что да, в целом они ощущают некоторый беспорядок.
– Хорошо, – кивнул Сорокин, – я услышал от вас возмутительную историю: из дома заслуженных людей таинственным образом пропали ценные для них вещи. Правильно я понимаю?
– В общем-то, вы правы, Николай Николаевич, – начала Мария Ильинична, но снова смешалась и замолчала.
Капитан подождал продолжения, но, не дождавшись, весьма прозрачно намекнул:
– Как показывает мой профессиональный опыт, поиски невозможны, если объект поисков неизвестен.
Даниил Тимофеевич хлопнул по коленке, решительно встал и обратился к супруге:
– Маша, товарищ капитан совершенно правильно говорит: чего пришли тогда, если не хотим сообщить зачем. Пойдемте, Николай Николаевич, мы вам покажем.
Доро́гой Сорокин решил ни о чем не говорить, чтобы окончательно стариков не смутить. Более того, старался не гадать, что там вообще могло случиться, поскольку это занятие ведет к предубежденности. Но все-таки вышеупомянутый подлый жизненный опыт зудил: если гнутся, мнутся и не говорят, что пропало, значит, как пить дать, пропало что-то ценное и запрещенное. А таким на даче товарища генерала может быть лишь что? Правильно, оружие.
Тотчас противно засосало под ложечкой, потому что есть еще одна жизненная аксиома, с которой не поспоришь: любое оружие обязательно выстрелит. Любое, даже не то, что висит на стене в первом акте, но и то, которое якобы давным-давно сдано по акту (а документ о сдаче личного оружия Николай Николаевич сам читал).
«Так, все», – Сорокин оборвал поток панических мыслей, а тут и подвернулся отличный повод перевести разговор и дух заодно: у калитки поместья Луганских переминался с ноги на ногу не кто иной, как Санька Приходько. И держал он в руках мешок с криминальным птичьим пометом.
