Колька не отставал, не опасаясь, что его заметят. Это не то, что у них на окраине, тут на улицах многолюдно. Малышня шуршала листьями, разоряя кучи, которые сгребали старательные дворники, а те беззлобно ворчали. По чистым тротуарам гуляли бабули в платочках, еле сдерживая прыгающих ребят, сонные граждане тащили авоськи с продуктами. У тележки с мороженым выстроилась небольшая очередь. На скамейках старики сражались в шахматы, другие читали газеты.
Тут Божко и Зубов «встали на якорь» около телефонной будки, точнее, эвакуатор вошел туда, набрал номер, а потом позвал пацана. Зубов, послушно взяв трубку, молча слушал – Колька ясно видел, что он ничего не сказал, ни слова. Вроде бы ничего странного в этом не было – ну позвонили куда-то, ну с кем-то поговорили. Только от ощущения чего-то злого и непоправимого аж коленки сводило.
Между тем ровным счетом ничего необычного не происходило. Они вошли в арку большого старинного дома, примерно такого же, в каком жили теперь Пожарские, с высоченными потолками и стрельчатыми окнами. Колька, дождавшись первого же попутного прохожего, вместе с ним прошел в ту же арку. Он успел увидеть, как оба зашли в один из подъездов. Колька хотел было пойти туда же, но стоило приоткрыть тяжелую дверь, как он тотчас увидел дежурного. Пока тот поворачивал «главный калибр» – два тяжелых глаза-прицела, Пожарский успел смыться.
«Э, нет, – решил он, – достаточно мне одного раза. Постою в сторонке…», и, закурив, принялся ждать. Ожидание оказалось недолгим: почти тотчас появился Божко, но уже один, и отправился обратно. Колька подождал еще минут тридцать, но ничего не случилось, так, какие-то люди входили и выходили… «Что ж, будем считать тревогу ложной, тем лучше», – подумал он и отправился туда, где его ждало семейство…
Получилось замечательное застолье. Мама то и дело подкладывала Ольге картошку, тушенную с мясом и грибами, настаивая, что обязательно надо набрать пару кило, и одновременно отбирая у Наташки третью булку, так как она уже отрастила щеки, которые не лезут ни в какие ворота. Отец рассказывал о том, как токари из его «ящика» решили проблему с тем, чтобы не лазить за каждым инструментом, и разработали патрон для закрепления нужных инструментов: фрезы, сверла, головки, оправки, цанговый, вспомогательный инструмент. Теперь время на смену инструмента – десять секунд, а не минут. Колька тоже скромно похвастался своими успехами по вытачиванию деталей «на глазок», а Наташка вылезла со своими пятерками. В общем, посидели на славу, возвращались уже затемно. По дороге Колька рассказал Ольге о своих похождениях.
– Ну мальчишку Зубова, наверное, вернули домой, – предположила она и, подумав, добавила: – Это же очень хорошо, он и так месяца полтора у нас сидел.
– Полтора месяца? – переспросил Колька. – А Сергеевна, Введенская то есть, говорила, что они там максимально на две недели, не больше.
– Этого я не могу сказать, но он в библиотеку приходил минимум три раза, а это значит, где-то полтора месяца, – объяснила Оля. – Кстати, очень развитой, порядочный мальчишка. А один раз на ночь глядя прибежал книжку вернуть, которую ему Настька без записи выдала.
– На ночь глядя? Это как?
Ольга сказала сначала «Ой», а потом задумчиво протянула:
– А ка-а-ак это? Один он был… а как вышел? Как вернулся? Как-то очень все это странно.
Колька, само собой, знал, как это могло быть, но раз Настя ничего не сказала своей подруге, то и он не посчитал нужным…
Проводив Ольгу до дома, Колька поднялся на чай – надо же было передать Акимовым от мамы ее коронное яблочное варенье. И тут тоже посидели по-хорошему. Он все мялся, думая, не позвать ли Палыча покурить, вывалить свои подозрения (или домыслы), но так и не решился.
…Милицию вызвала соседка, которая заинтересовалась, чего это у Зубовых дверь открыта.
Теперь тут работала прибывшая с Петровки опергруппа. Надо думать, со времен экспроприации эта квартира не видела столько народу. Большая, уютная, красивая квартира, на потолке лепнина. Возможно, в этом гнезде обитал раньше какой-нибудь старорежимный профессор Императорского Московского технического училища. В кабинете по стенам – бесконечные книжные шкафы, благодарности, наградные листы, копии патентов, огромный письменный стол на толстых львиных ножках. И массивная зеленая лампа. Она должна была бы возвышаться на изумрудном сукне, но сейчас это было уже не мирное средство освещения, а орудие убийства.
Вот на полу очерчен мелом силуэт жертвы. Это жена человека, который сейчас сидит, ошалев от горя, в своем красивом кресле за красивым своим столом.
Пока не приехали медики, искали в домашней аптечке хоть какие-то успокоительные, но, кроме глупых пузырьков с крупинками, так ничего и не нашли. Тогда Волин преподнес универсальный стакан воды.
Муж убитой, профессор МВТУ имени Баумана, профессор Зубов, плотный, видный, но как будто весь сдувшийся, отлепив от лица бескровные пальцы, вцепился в стакан, поднес ко рту, но тут же поставил его обратно:
– Н-не могу. Не лезет.
