Я не стала подходить к дочке, ей надо было выплеснуть свои негативные эмоции, и моё присутствие только помешало бы этому. Через некоторое время дочь успокоилась, и услышав её тихие шаги в мою сторону, я сделала вид, что сплю.
Она зашла в спальню и легла рядом со мной, обняв меня, как когда-то в детстве обнимала её я. Мне стало тепло от её тела и радостно от того, что в моей жизни есть человечек – самый родной, самый любимый! – который никогда меня не бросит, сумеет всегда поддержать и согреть своим теплом и заботой.
«Доченька, солнышко моё…», – засыпая, подумала я.
– Она проснулась, – услышала я радостный незнакомый женский голос. – Иван Сергеевич, Иван Сергеевич… – голос удалялся. – Пациентка из пятой палаты пришла в себя. Иван Сергееви-и-ич!
Мои веки меня не слушались, как я ни пыталась их открыть – у меня ничего не получалось. Тело было скованным и тяжёлым, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы пошевелить хотя бы пальцами.
– Ну, чего ты кричишь на всё отделение, – послышался недалеко сердитый мужской голос. – Всех больных переполошила. Смотри, все из своих палат повыскакивали.
По низким ноткам и хрипотце в голосе я предположила, что мужчина далеко не молод. А ещё мысленно – глаза-то мои были закрыты – почему-то убедила себя, что ему – около шестидесяти лет, и что он – невысокого роста, в очках и абсолютно седой. А ещё, что у мужчины была бородка – маленькая остренькая бородка…
– Так, так… – пробормотал мужчина – видимо, доктор? – уже возле меня, он взял мою руку и сказал, обращаясь уже ко мне. – Больная, если вы меня слышите, то пошевелите своими пальчиками.
Я изо всех сил сжала руку, понимая, что на самом деле получилось только лишь слабое движение кисти. Озадачило то, что меня почему-то назвали больной. Да, я провела накануне не самый лучший вечер в своей жизни. Да, тело моё до сих пор меня как-то плохо слушается, но…
Почему сразу – больная?
– М-м-м… – промычал доктор. – Так, так… Прекрасно, замечательно…
«И что тут замечательного?», – тут же поменяла я своё мнение. – «Если у меня нет сил даже кисть руки сжать. Да что там руку – глаза свои открыть толком не могу…», – и передразнила. – «Замечательно…».
– А теперь, голубушка, если почувствуете мои прикосновения – тоже пошевелите своими пальчиками, – не унимался врач.
Я от возмущения готова была вскочить с кровати: «Он что, меня ещё и трогать своими руками будет? Да всё со мной хорошо, я всё слышу и чувствую, вот только – не вижу!», – подумала я, только сейчас до конца осознавая, что не знаю – почему оказалась в больнице.
– Понятненько… Ну а теперь попробуем здесь. Вы меня чувствуете?
И тут, когда почувствовала, как что-то укололо меня в указательный палец, я машинально сжала его.
«Ничего себе!», – возмутилась я. – «Так это он меня иголкой тычет!».
– Доктор, – я услышала голос моей дочурки. – Что скажите?
Но доктор не спешил с ответом, бормоча что-то себе под нос.
– Иван Сергеевич! – с болью в голосе продолжила дочь свой допрос. – Не томите. Скажите – есть надежда?
– Надежда, надежда… – протянул врач. – Голубушка, надежда у человека всегда должна быть… – в его голосе слышалась теплота и сочувствие. – Четвёртая степень – это вам не шутка. Я же объяснял тебе уже, что это – высокий уровень тяжести. У неё ещё вчера наблюдалось отсутствие чувства боли, сознания, рефлексов… – он кашлянул и продолжил своё объяснение. – Ты же помнишь, что не было реакции и на свет.
Видно, дочь совсем загрустила от его тирады – она горько вздохнула.
А доктор стал говорить дальше:
– Ну что ты, дочка? Ты же видишь, что динамика меняется в лучшую сторону. Кирочка, твоя мама выходит из комы, и будем надеяться, что в течение… – он немного помолчал, видимо, решив не обнадёживать сильно мою дочь. – Э-э-э… В течение небольшого промежутка времени мы сможем её поставить на ноги, – а последние слова он добавил как-то неуверенно. – Недели через две, может.
Голоса стали удаляться, и я уже не услышала, что будет недели через две. Наступила тишина, только прибор, которой пищал у меня над ухом, не давал возможность сосредоточиться и на том, что я только что услышала о себе, и на том, чтобы понять происходящее вокруг меня. То, что я в коме – это уже поняла, то, что всё довольно-таки не просто со мной – это я тоже прояснила, но…
Но вот почему я в этой тяжёлой коме оказалась – это я не выяснила, просто ничего не помнила.
– Мама, мамочка, родная моя… – услышала я опять дочкин голос. – Мне так без тебя плохо, возвращайся ко мне скорей…
Я не слышала, как дочка вернулась ко мне. Открыв глаза, я потянулась, растягивая по возможности все мышцы затёкшего тела.
Дочка сидела на стуле рядом с моей кроватью и тихо плакала, но увидев, что я села на кровати и вдёрнула из своего тела все трубки, плакать перестала и с удивлением посмотрела на меня.
– Ну, чего сидишь? – потормошив дочку, я поцеловала её. – Я домой хочу. Поехали, а?
Дочь не отвечала, а я прошлась по палате. Миленько, уютненько, чистенько, но дома лучше. Палата была рассчитана всего на одного больного, и было ясно, что была платной.
