И тут я почти беззвучно вскрикиваю: приблизившись вплотную, так, что я вдыхаю только жар и вонь его кожи, он резко хватает меня под бёдра и дёргает на себя, и я оказываюсь стиснутой между ним и трюмо с разведёнными его телом коленками.
Меня пронзает дикий страх. В голове тревожной сиреной гремит мысль о том, что с таким боровом, как дядя Витя, мне не справиться. Уж точно не сейчас, когда недельная болезнь иссушила мои силы, и моё горло осипло настолько, что я даже не способна завизжать и позвать на помощь.
И я пытаюсь оттолкнуть его, но получается только хуже: он наваливается ещё и ещё, в итоге перехватив мои запястья одной рукой и вместе с головой пришпилив их к трюмо.
Моя шея свёрнута набок, под правой щекой гладкая холодная поверхность зеркала, левая горит от необъяснимого стыда и давления, и, не имея возможности пошевелиться, не сломав себе что-нибудь, я с паническим ужасом ощущаю, как пальцы дяди Вити орудуют у меня между ног.
Он торопливо лапает меня и дёргает за пояс джинсы, силясь расстегнуть их и стянуть свободной рукой.
— Не рыпайся! Будешь вести себя хорошо, будет почти не больно…
Но мне больно! Мне уже очень больно! Всё моё тело, все кости, каждая мышца и каждая клеточка мозга звенит от напряжения и едва терпит этот зверский кошмар.
Но тут его суетливые движения прерывает внезапный хлопок входной двери, и до наших ушей долетает повелительный, но в то же время абсолютно спокойный голос:
— Не жести, Витя!
Хватка Вити мгновенно слабеет, настолько, что я в состоянии повернуть голову. Но за его торсом мне не видно, кто пришёл, однако по следующей фразе я безошибочно угадываю обладателя этого вечно скучающего, небрежного тона.
— Мы ж договаривались.
Валентин, как всегда хладнокровный, с ног до головы одетый в чёрное, неспешно направляется к нам. А оказавшись рядом, тихо повторяет, убедительно заглядывая в застланные яростью глаза дяди Вити:
— Мы договаривались, помнишь? Отпусти её.
И Витя наконец-то отцепляется.
Пробурчав что-то невнятное, он перебирается на диван. Грузно падает в него, отвалившись на спинку с разведёнными по сторонам локтями, и в одной из его грязных, нагоняющих на меня ужас одним своим видом, лап я различаю свой «Редми».
— Ну что, не ожидала? — без эмоций бросает Валентин.
— Что вам нужно? — потрясённо шепчу я.
— От тебя больше ничего. Теперь дело только за твоей матерью. Если завтра она без всяких выкрутасов подпишет договор купли-продажи…
— Подпишет! — перебивает Витя. — Куда она денется! Там же Ал-ла! Аллах мой, зая моя…
— Ка-ккая ещё зая...
— Жена моя будущая! — закинув ногу на ногу и крутя мой телефон, поясняет дядя Витя. — Вот как только дом будет наш, сразу и поженимся! Наверно. — И, зыркнув на Валентина, он заливисто смеётся.
Я тоже перевожу на хмурого парня взгляд. Голова не работает. Я ничего не понимаю. Всё происходящее кажется мне каким-то тяжёлым, бредовым сном, продолжением болезни.
Хотя в запястьях и шее ещё пульсирует вполне реальная боль. Жгучая и саднящая боль от грубого захвата дяди Вити.
— За что? — спрашиваю, пытливо заглядывая в холодные, задумчивые «сиамские» глаза.
Словно очнувшись, Валентин встряхивает чёлкой.
— А тебе моя мама ничего не рассказывала разве?
— О чём?
— Ну, например, о моём отце, которого несправедливо лишили свободы. На годы, Женя, на долгие-долгие годы...
— Я не понимаю, — едва слышно выговариваю я, чувствуя, как уже к моим глазам, из которых, как я думала, всё окончательно и бесповоротно выжато, снова подкатывают горячие слёзы.
— Ты тупая, что ли?! — едва не срывается с дивана дядя Витя. — Лёху, пахана его, загребли из-за твоего батона-недоумка, который решил вдруг перебежать дорогу прямо перед его машиной! Какого, тварь, хрена?! Там даже перехода не было! Нихрена там не было! Скк, гнида, тварь!!!
— Успокойся, Витя! — снова затыкает его Валентин.
— Какой успокойся?! У нас только-только всё срастаться начало, мы в долги влезли по самые помидоры! А кто теперь за это расплачиваться должен?!! Кто?!
Но тут я перебиваю их обоих:
— Так этого из-за вашего Лёхи погиб мой папа!!! — И, не знаю, откуда во мне берутся силы, с боем кидаюсь на Валентина. — Это вы нам мстите?! Вы — нам?!! Да я вас ненавижу, вашего проклятого Лёху ненавижу, будь он проклят!!! Будьте вы все прокляты!!! Чтоб вас всех самих завтра кто-нибудь переехал!!!
Но внезапно меня отбрасывают обратно в трюмо. Я ударяюсь затылком, но не перестаю биться в истерике и лупасить уже его, дядю Витю, всё-таки сорвавшегося с дивана и уже навалившегося сверху и снова щипающего меня за бёдра.
— Ваш отец… или… или кто он вам… он хотя бы жив… — задыхаясь, хриплю я. — А моего уже нет… и никогда больше не будет!!!
Я не чувствую боли и даже не понимаю, что Витя едва не стаскивает с меня джинсы, пока Валентин буквально не сдирает его.
— Я сказал, не трогать её! Ты что, Витя, тоже в СИЗо захотел?! Ты что творишь вообще, придурок!
— Надо проучить эту тварь!!! — беснуется дядя Витя, порываясь снова до меня добраться. — Надо заставить её раскаяться!
— Да она-то тут при чём?! — встав между нами, прикрывает меня Валентин.
