А я вхожу в согретую тусклым тёплым светом спальню. Вижу мокрое пятно на светло-бежевом ковролине, бутылку на полу, улавливаю расползающийся по углам запах спиртного — лейтмотив сегодняшнего вечера…
Артём сидит на не заправленной покрывалом кровати, обхватив голову обнажёнными по локти руками, и мятая, вся в каплях, рубашка на нём почти сливается по цвету с такой же забрызганной чем-то, мятой, перевёрнутой постелью.
Я подхожу и молча подсаживаюсь к нему, беру в свои ладони его руку.
В его мутных, посветлевших от алкоголя, глазах боль, и мне тоже больно.
Я не знаю, что такого сказать сейчас. Какими словами оправдаться, что пришла с Валентином. Что позволила ему целовать себя. Что так и не призналась, что тоже скучаю…
— Прости меня, Тём… — наконец полушепчу, тяжело вздохнув. — Я давно об этом думала, и, наверное, должна была открыться тебе раньше… Понимаешь, есть один человек…
— Сквид?
— Что?
— Валентин?
— Нет!.. — ужасаюсь я. — Совсем нет… — И, собравшись с мыслями, продолжаю, уперев взгляд в причудливые узоры на его запястье. — Это не Валентин. С этим человеком мы познакомились гораздо раньше, в интернете. Он был моим другом по переписке…
На мгновение поднимаю взгляд и, удостоверившись, что Артём внимательно слушает, продолжаю:
— Даже не так… Он был мне не просто другом. Я не знаю, веришь ли ты в такое… Я верю… Я верю в судьбу, понимаешь? В то, что где-то есть единственный человек, предназначенный тебе свыше. «Твой» человек. Твоя судьба. «Не параллельный». Тот, кто сделает твою жизнь наполненной, яркой, внесёт в неё краски, ты понимаешь меня, Тём?..
Не успеваю я снова поднять глаза, как Артём отнимает свою руку и быстро промокает закатанным рукавом раскрасневшееся, в испарине, лицо.
— А помнишь, ты меня спрашивала про стихи? Умею ли я сочинять… — вдруг перебивает, круто сменив тему. — Так вот. Я пишу. Правда, очень редко… Точнее, недавно стал писать… Алекс, правда, считает, что поэт из меня дерьмовый, но ты послушай, может, хоть ты заценишь…
Внезапно в комнату вваливаются посторонние звуки: музыка снизу, чья-то назойливая телефонная трель, мужские голоса на повышенных тонах. И тут же возникает всё же отыскавший меня Валентин, а следом за ним почему-то… Алекс. Отвлекшись на них, Артём поднимается на ноги, чем заставляет меня тоже встать, но, к моему удивлению, не осекается, а продолжает ещё более настойчиво, торопливо и громко.
Так, чтобы его хриплый голос не потерялся во всей этой адской какофонии.
— Сейчас… вот такой у меня, Женька, стишок. Ты послушай, он коротенький… Вдруг тебе понравится…
— Не надо, Сев, — влезает между нами Алекс.
И пытается отгородить нас друг от друга, но Артём, не обращая на это внимание, ловит мой взгляд и всё равно продолжает зачитывать.
С каждым словом всё громче и бойче. Словно вонзая мне прямо в сердце ржавые гвозди и глубже и глубже ввинчивая их.
На последних строчках, особенно на слове «больше» он срывается на страшный хриплый крик, что до самого нутра меня ошпаривает, отталкивает Алекса, и, заорав: «Ну что, Женька, он прав? Дерьмовый из меня Пушкин?!», высвобождается из захвата Валентина и уносится куда-то, судя по грохоту, по ступенькам вниз.
А я всё ещё вижу его полные слёз глаза.
Пьяные, но по-прежнему самые «тёплые» и трогательные на свете.
Из оцепенения меня выводит внезапный несдержанный тон Валентина.
— Да возьми ты уже наконец эту чёртову трубку!
Глава 39
*Он*
Я не мог с собой справиться. Меня лихорадило. Рвало вышку, сносило чердак.
Я не мог стоять на месте, не мог ни с кем разговаривать, не мог улыбаться.
Мне нужно было что-то крушить.
Ломать. Бить.
Этим
**
Запотевшие стёкла такси. Дворники, отчаянно скребущие по лобовухе.
В башке винегрет из мыслей.
Матушка оборвала мне трубу, прежде чем я ответил. А это значит — что-то серьёзное. Она не сказала что, скинула, но по её голосу я понял — до утра это не потерпит.
Лялька без телефона, и это парит больше всего.
Надеюсь, у Севы хватит ума дождаться моего возвращения. Надеюсь, пакостник-Сквидвард о нём позаботится.
Мать вашу… как же я устал!
— Эй, шеф, это мой любимый трек, сделай громче!..
**
