— Она н-нашла ключи от сейфа… Вытащила ружьё… — сходу ошарашивает меня зарёванная, заикающаяся матушка, зачем-то удерживая над моим насквозь промокшим кепарём трясущийся зонт. — Заперлась у себя и… у-угрожает, что выстрелит себе в голову…
— Откуда у вас ружьё?
— Это ох-хотничье, Слава у нас охотник...
Бросаю взгляд на Лялькины окна — в них теплится слабый свет. Краем глаза фиксирую орущего в телефонную трубку дядю Славика в ярких прямоугольниках на первом, газую в дом…
И последнее, что слышу:
— Алекс, она беременна!
И тут из меня окончательно вышибают воздух.
Дальше всё мешается: матушкины вопли, дяди Славика вопли… удары его бетонных костяшек о мой череп… Мольбы, причитания, звон в ушах, мат, много мата, направленного на меня…
Наконец сквозь какой-то невыносимый писк, перешедший в моей голове в странные низкие звуки, но почему-то так и не разорвавший меня окончательно, я различаю:
— Пожалуйста, Слав, отпусти!!! Ну прошу тебя, отпусти его, пожалуйста! Пусть они поговорят!!! Ну, подумай о Николине хотя бы, Слава!..
И дядя Славик отползает. Осознав, что снова могу дышать, я кое-как соскребаю себя с пола, кое-как принимаю полувертикальное положение и, машинально пересчитывая языком зубы и нащупывая утопленный в кармане смартфон, цепляюсь за перила и поднимаюсь по лестнице.
Падаю на пол у Лялькиной комнаты, приваливаюсь плечом к двери.
— Ляль, это я, — пытаюсь выговорить, но сам себя не слышу и, сплюнув прямо на пол, стучу и повторяю чуть громче: — Ляль, это я, открой.
Раздаётся щелчок — и меня до хруста костей сплющивает жаркими тисками объятий.
— Алекс! Алекс! — Лялька ревёт. — Прости меня, прости меня!
— Не-е-е, — ухмыляюсь я. — Так не пойдёт. Сначала ты мне всё вывалишь. Кто это сделал, Сева?
Башка заторможенно, но начинает скрипеть извилинами. Лялька заволакивает меня внутрь. Теперь мы так же сидим у её двери, только с другой стороны. Лялька неустанно размазывает по своему лицу мою кровь и собственные слёзы.
— Сева? — повторяю я вопрос, сквозь пелену перед глазами наблюдая за её суетой.
Она вскакивает. Мечется по комнате. Хватает откуда-то салфетки, что-то ещё, падает снова ко мне. У подножья кровати действительно валяется двустволка, в тусклом свете ночника отливая багряно-красным.
— Ляль, ты с ума сошла? — чуть живее заговариваю я, пока она пытается заткнуть мне все щели тампонами. — Тебя перекрыло, или что?.. Скажи мне, это Сева? Это важно.
— Нет, — наконец отрезает она. Уже собранная, видать, моя красивая рожа её резко отрезвила. — Это ты.
— Что я? — огрызаюсь. — Я спрашиваю, ребёнок от Севы?
— От тебя ребёнок!
И тут я не сдерживаюсь. Резко поднимаюсь на ноги, отбросив её от себя вместе со всей её долбанной аптечкой и дебильством, но, почувствовав, что меня шатает, спешно перебазируюсь на кровать.
— Чё за дичь, Ляля? — Выдёргиваю из носа тампоны и склоняю голову между разведённых колен, чтобы капало на пол. — Не до шуток сейчас.
— А я и не шучу!!! — внезапно орёт она. И, тут же накинувшись на меня, уронив на лопатки, причитает мне, оглушённому окончательно, прямо на ухо: — Я люблю тебя, Алекс, безумно, больше жизни! Нет никакого ребёнка, я придумала всё! Но я хочу быть с тобой, я люблю тебя, как ты этого не понимаешь! Почему никто этого не понимает?!!
Как только первый шок отпускает, я снова отдираю и отпихиваю её от себя, отчего она орёт ещё громче и надрывней. Без остановок, в одно предложение, или даже одно бесконечное слово:
–НетПожалуйстаАлексНеуходиЯнемогубезтебяЯнемогубезтебяЯтебялюблюТыженезнаешьничегоЯнесестратебеникакаяАлекс!!!
Разобрав лишь своё имя, я почти успеваю сорваться с кровати, как мой мозг состыковывает: «Я не сестра», — и я отваливаюсь обратно.
Тут же встроившись в меня, как 3-д пазл, обвив всем, чем только можно, уткнувшись мне в шею, Лялька ненадолго затихает. А потом принимается бубнить какую-то ересь:
— То есть… мы с тобой двоюродные, получается. Но я слышала, что так можно. Что такое бывает. Такие пары. Даже у маминой подруги, тёти Светы, сестра замужем за их двоюродным братом. И вообще, раньше это даже модно было… Когда всякие там короли…
Я прислушиваюсь к тиканью её наручных часов. К стуку собственного сердца. И постепенно расслабляюсь и почти успокаиваюсь.
И начинаю уже мирным, хоть и чужим, посторонним голосом:
— Пусти, Ляль. — Она трясёт головой. — Пусти, у меня ещё кровь не остановилась.
Когда она отпускает, я снова сажусь за край и склоняюсь над полом. В этот момент мне кажется, что за дверью кто-то есть, но решаю не заморачиваться.
— Чё за фантазии, Ляль? С чего ты так решила?
— Это не фантазии! — Она подкрадывается ко мне, положив свою горячую ладошку мне на спину. — Я свидетельство о смерти нашла. У Веры Юрьевны. Она, кстати, и твоя бабушка тоже.
— О чьей смерти, Ляль?
— Моей настоящей матери, Русланы Калининой.
Я кидаю на неё злой взгляд.
