Постепенно лесная тишина делала своё дело. Беглая плясунья перестала вздрагивать при каждом треске и шорохе, руки больше не покрывались мурашками, и внутренний зуд, заставлявший двигаться вперёд и вперёд, чтоб не заметили, не нашли, не догнали, постепенно унялся, сошёл на нет. Солнце куда-то делось. Арлетта смирилась с тем, что придётся ночевать в лесу, и уже убедила себя, что с Фиделио и Фердинандом ничего не страшно, но неведомо какая по счёту тропинка вдруг стала шире и вывела в сжатое поле, привольно раскинувшееся на склоне холма. Кроме леса, поля и этого склона, упиравшегося в небо, ничего видно не было. Арлетта решила осторожненько подняться повыше и оглядеться. Слезла с коня, как делала это уже не раз, и тихонько потянула его за собой.
Подъём по колкой стерне оказался долгим, а холм высоким, с вершиной до того каменистой, что распахивать её никогда не пытались. На вершине обнаружились два гранитных столба. Один стоячий, другой лежачий. То ли древний жертвенник, то ли развалины часовни, то ли просто межа между владениями обозначена. Отпущенный на вольные хлеба Фердинанд бродил по полю, покусывал стерню, выискивал потерянные колоски. Под ногами у него, распушив хвост и развесив лохматые уши, прыгал Фиделио, ловил вспугнутых Фердинандом мышей, которые тоже заявились за колосками.
Арлетта устало опустилась на лежачий камень и прислонилась спиной к стоячему. Камни были тёплыми. Здесь, на холме, солнце ещё светило вовсю. К вечеру небо совсем очистилось. Видно было очень далеко.
Наверное, они, сами того не заметив, весь день поднимались всё выше и выше. Где это? В какой стране? Кругом холодный хрусталь осеннего неба, под ним лесистые холмы, золотые от закатного солнца, рыжие от ещё не опавшей листвы. Но люди тут живут. Между лесами на косогорах видны блестящие, как шёлк, лоскуты земли, сжатые поля вроде того, на котором они теперь очутились. Далеко на западе, если приглядеться против солнца, тёмная острая чёрточка. Может быть, шпиль собора в том неизвестном городке, который пришлось так быстро покинуть. На юге ещё один шпиль. Этот поближе. Даже крест можно разглядеть. Ишь как сверкает. А к востоку поле длинным косогором спускалось к прекрасному замку. Под закатными лучами он казался вырезанным из золотистой фольги. Тонкий слух Арлетты уловил далёкий, жалобный перезвон колоколов. Нет. Не замок. Монастырь. Слишком много для обычного замка крестов, куполов и высоких шпилей.
Картинка была очень красивой. Яркой такой. Наверное, ночной брат всё время так видит. Если, конечно, ещё жив. Арлетта встрепенулась, глубоко вдохнула прохладный, пахнущий осенью воздух. Погладила тёплый ноздреватый камень.
Но я-то точно жива.
Я живая. Я не кукла.
– Я не кукла! – закричала она, забыв о том, что кто-то может услышать. В голове что-то рвалось с сухим треском, точно ниточки старой марионетки, лопался пузырь с затхлым застойным воздухом, которым её окутали в шатре Барнума.
Живая.
Болит отбитая ещё неделю назад и измученная целым днём в седле спина. Зудят исколотые до крови руки. Ноги, тоже сбитые в кровь после хождения по лесам, стынут на холодной земле. Да и вообще холодно. И есть хочется так, что впору мышей ловить. Но живая и свободная. Совсем. Захочет – будет работать ради пропитания. Не захочет – не будет. Так и останется лежать здесь, глядеть в потухающее небо, поглаживать тёплый камень. Никакого счёта, никаких танцев, никаких улыбок и комплиментов. Ни о ком не заботиться. Только о себе. Другие же так живут, вот и она будет. Никто больше не посмеет сказать ей: «Allez, Арлетт!» Так. Про Бенедикта нельзя. Это слишком горько и страшно. Про это можно будет подумать как-нибудь потом. Вот будет всё хорошо, сытно и покойно, тогда и начнёт про это думать. Посидит. Поплачет. Вспомнит. Только не сейчас. Сейчас не надо.
А что надо? Раз живая – надо попробовать жить. Одной. Свободно и счастливо. Пережить хотя бы эту ночь. Солнце садится, а такие ясные ночи тёплыми не бывают. Так, что у нас есть для новой свободной жизни? Обуви нет. Кресала костёр разжечь – нет. Еды нет. Денег нет. Но зато есть завязанный крест-накрест поверх кофты любимый шерстяной платок, единственная тёплая одежда на зиму, весну и осень. Его можно повязать иначе, закутаться как следует, и тогда холод не страшен. Ну почти не страшен. Есть кофта с юбкой, которым двадцать лет сносу нет, и, конечно же, пёс с конём. Крестик ещё есть, серебряный. Но это… продать, конечно, можно, но в самом, самом крайнем случае.
– Эй, Фиделио, тебя, что ли, продать? Да кому ты такой нужен. Жаль, Фердинанд говорить не умеет. Он бы посоветовал что-нибудь.
Пока Фиделио вертел задом, припадал к земле и вилял хвостом, доказывая, что он очень даже нужен, Фердинанд вытянул морду в сторону монастыря и тихонько заржал.
