– Не дури. Ты ничего не изменишь. И тебе нельзя. Нет.
– Я поеду. Пожалуйста. Джесс, я должна лететь в Майами. Сейчас.
Я проговорила с мамой почти весь полет, позволив ей по несколько раз повторить историю случившегося, используя самый разный спектр эмоций: от отчаяния до сострадания, от гнева до обиды, от злости до жалости.
Я старалась найти слова поддержки ей, но понимала, что самый тяжелый разговор у меня впереди. Думая о случившемся с Винсентом, я на время позволила себе забыть то, через что прошла сама. Притворилась, что ничего не было, что единственная причина моего молчания – это какой-то странный курс психотерапии или духовная практика самоочищения, о которой Джесс наврала маме, чтобы не сваливать на нее еще одну трагедию.
«Одна проблема за раз» – похоже, это стало девизом для всех, кто со мной знаком.
Рейс прибыл с опозданием, а после всех пассажиров заставили еще минут двадцать сидеть в душном самолете. Пилот дважды приносил свои извинения, как-то объясняя происходящую заминку, а я думала только о том, что в моем случае эти минуты уже ничего не изменят.
Я опоздала не на час и не на два… Меня не было рядом с братом, когда я была ему так нужна.
Три дня назад Лия почувствовала себя плохо. Они были где-то у берегов острова Коставей-кей, откуда было принято решение экстренно лететь в госпиталь в Майами. В самолете у нее открылось кровотечение, а когда они прибыли в больницу, Лия была уже без сознания. И теперь диагноз «преждевременная отслойка плаценты» – еще одно клеймо, выжженное в истории нашей семьи.
Ребенка спасти не удалось. И этот факт сам по себе уже большая трагедия и боль. Но то, что Лия уже трое суток находится в реанимации, не позволяет принять случившееся и найти в себе силы перелистнуть эту черную страницу нашей семейной истории.
Мой брат застрял в том дне, когда в последний раз сжимал ладонь своей жены, с надеждой передавая ее в руки врачей.
– Джени, это была девочка… дочка… у меня должна была быть дочка, – едва увидев меня, спокойный и сдержанный Винсент начинает плакать, как маленький ребенок над сломанной игрушкой.
Он крепко прижимается ко мне, но я та самая соломинка, за которую не стоит сейчас хвататься. Я надломлена и слаба. Я сама хочу за кого-нибудь ухватиться. Шов внизу живота не дает о себе забыть, напоминая ежесекундно жгучей болью и спазмами. Мне трудно дышать…
– Черт… я схожу с ума… это меня убивает… – говорит он, когда мы садимся на скамейку.
Сидение жесткое, а спинка низкая, я никак не могу найти удобную позу, чтобы унять противную ломоту в теле. Винсент же, едва присев, тут же вскакивает с места и начинает ходить из стороны в сторону, уставившись в пол, будто где-то там под ногами начерчен ему одному видимый маршрут.
– Я просто жду… сижу здесь с утра до ночи и жду… а чего? Чего я жду? Я не знаю, как я буду без нее? Как? Что я скажу мальчикам?
– Перестань. Даже мысли такой не допускай, все обойдется, – говорю я, стараясь звучать уверенно и твердо. Поднимаюсь и, подойдя к нему, беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть мне в глаза: – С Лией все будет хорошо, слышишь меня?
– Да-да… все будет хорошо… все будет хорошо… Перл тоже повторяет это как мантру, но знаешь, я устал от слов… Я хочу, чтобы она очнулась.
– Что говорят врачи?
– Она потеряла много крови… они сделали операцию… у нас больше не будет детей… все!
Он мучительно морщится и тут же прячет лицо в ладонях. Он говорит о себе и о своей боли, но его слова точно отравленные стрелы, пущенные мне прямо в сердце. Если бы он только знал, как я понимаю его. В груди щемит.
– Винс, у вас есть мальчики… – выдавливаю я.
– И что? Я мечтал о дочке… а теперь все… Тебе не понять. Быть феминисткой, одиночкой, чайлдфри – это твой осознанный выбор. А у нас нет больше этого выбора. Да, есть мальчики… но на этом все… теперь все…
Его слова, словно хлесткие пощечины, бьют наотмашь. Я еле стою на ногах. В ушах шум, а в горле ком, который не проглотить. Все болит и рвется на части. Я будто снова лежу на полу, а надо мной Чарли с кровавым ножом в руке. Секунду назад она воткнула мне его прямо в матку. Корчась от боли, я не понимаю, что в этот самый момент из меня вытекает нечто большее, чем одна жизнь… я перестаю быть женщиной, способной подарить жизнь ребенку…
– Где ты была? Я не мог до тебя дозвониться? Никто не мог! – в голосе Винсента появляются неприятные холодные интонации. – Ты нужна была мне… нам… а тебя снова не было. Где ты была?
