Неприятно заныло под ложечкой. Делаю глубокий вдох.
– Не мог подождать до утра? Прямо здесь начал сочинять свой сенсационный текст?
– О чем ты? Я пишу сообщение жене…
– Ты женат?
– Да, такое бывает. У нас дружеский брак…
– Меня это не касается, – отвечаю я, пытаясь переварить эту информацию. Впрочем, такое решение отлично вписывается в модель семьи, так высоко чтимую его отцом: отвага, честь, ну и, разумеется, жена и дети.
Закончив печатать, Кристофер убирает телефон в карман брюк. Сделав шаг вперед, он оказывается возле тяжелой плотной занавески, укрывающей от его глаз комнату для спиритических сеансов. Я вижу, как он осторожно проводит пальцами по ткани, после чего, немного отодвинув ткань, бросает в мою сторону удивленный взгляд.
– А я и не знал, что тут есть еще одна комната. Можно? – спрашивает он, и я безразлично пожимаю плечами. Мне все равно.
Он входит внутрь и почти в то же мгновение я слышу его громкий свист восхищения.
– Да у тебя тут все прям как по учебнику… и хрустальный шар, и свечи, и карты… я бы еще на стены повесил какие-то жуткие артефакты… что-то типа черепа козы, зубов, шкур, масок…
– На втором этаже сдается похожее помещение, можешь взять в аренду и начать свою практику.
– Ну уж нет, не буду лишать тебя куска хлеба, – говорит Кристофер, выглядывая из-за занавески. – Мне было восемнадцать или чуть меньше, когда я сходил на сеанс к гадалке… Это было незабываемо.
– У нас сегодня день откровений?
– Слышала про закон зебры: после черной полосы всегда идет белая. Давай выпьем, я видел у тебя в холодильнике пару бутылок вина, – предлагает он, озорно подмигивая.
Не уверена, что мне можно употреблять алкоголь, но, с другой стороны, терять мне все равно уже нечего…
Я коротко киваю, подкрепляя согласие поднятым вверх большим пальцем.
Кристофер разливает по бокалам остатки второй бутылки вина, когда я выглядываю в окно, неожиданно осознавая, что просидела с ним в кабинете почти весь день. Мне уже и не вспомнить, по какой причине я приехала сюда, а не отправилась прямиком домой, да я и не стараюсь. Молекулы алкоголя, как крохотные грузовички, загруженные счастьем, развозят по моему телу сонную негу и легкую усталость.
Покачиваясь на пятках, я подхожу к креслу и по привычке плюхаюсь в него, тут же издавая странный нечеловеческий вопль. Сползаю на пол. В глазах темно, сердце бешено бьется в груди, а тело содрогается от дикой боли.
– Черт, черт, – слышу я ругательства Кристофера, чувствуя, как он неуклюже пытается меня поднять обратно в кресло.
У крошечной шоколадки не было ни единого шанса нейтрализовать действие алкоголя. Мы совершенно пьяные. Снова.
Оказавшись в кресле, я вновь начинаю дышать. Громко и часто. Когда боль отступает, не задумываясь, задираю майку и внимательно разглядываю повязку, на которой видны две крошечные капли крови.
– Наверное, мне повезло, что она решила оставить меня истекать кровью, а не придушила, как остальных…
– Да уж, – тянет Кристофер, усаживаясь на пол и упираясь спиной в диван. – В «Таймс» написали ее психологический портрет, он расходится с тем, о котором говорила ты…
– И что же там за портрет? А главное, кто его составил?
– Они ссылаются на надежный источник из следственной группы… странно, что ты не читала, она вышла два дня назад.
Болезненно морщусь, пытаясь найти удобное место.
– Я была немного занята.
Кристофер виновато поджимает губы, глядя мне прямо в глаза.
– Ну так, какой там портрет?
– Они считают, что она убивала из чувства мести. Мести своей матери, которая третировала ее в детстве. Что она служила в армии и имела сложности в общении, как с мужчинами, так и с женщинами…
– Ты пришел ко мне за информацией?
– Я пришел узнать, как твои дела.
– И поэтому проторчал под дверью двое суток?
– Поймала, – криво улыбаясь, признается Кристофер, виновато шаря глазами по полу.
– Это неверный профиль, – наконец выдыхаю я, неожиданно для себя принимая решение поделиться с ним информацией, которую он так жаждет получить. – Но в одном они правы, она убивала из чувства мести. Полагаю, истинную причину этой неконтролируемой ярости будут пытаться скрыть, в основном из страха столкнуться с волной протестов и критики общества, но я расскажу тебе все, что знаю, а ты уже сам решай, как об этом написать.
Кристофер коротко кивает, подтягивая длинные ноги к груди, и я обращаю внимание на его ярко-красные носки. Они не только сильно контрастируют с темной тканью его брюк, но кажутся мне кровью, стекающей в кожаные ботинки.
Тяжело сглатываю, закрывая глаза.
– В 1984 году мать Чарли – Джози Гофман – с четырнадцатью другими беременными женщинами стала участницей незаконного научного исследования… – начинаю я.
Кристофер ни разу не перебил меня, и теперь, закончив рассказывать ему историю Чарли Манн, я открываю глаза, встречаясь с его изумленным взглядом. Мне кажется, все это время он слушал меня с открытым ртом и едва успел его закрыть до того, как я смогла уличить его в этом молчаливом восхищении.
Он нетерпеливо облизывает губы, продолжая хранить молчание.
