– Что, если обратиться к ищейкам от имени другого влиятельного человека, не связанного с нами? Я смогу договориться, заплатить ему за посредничество, а Охо – за работу. – Он посмотрел Ризу в глаза, пытаясь уловить его реакцию на сказанное, и по-своему все истолковал. Отвел взгляд, направив его сквозь лобовое стекло, на ржавый морской контейнер, перед которым остановился автомобиль, и продолжил уже другим тоном, раздраженным и резким, будто надтреснутым: – Слушай, я уже понял, что ты обо мне думаешь. И, как видишь, пытаюсь делать то, что у меня точно хорошо получается: тратить семейные деньги. Хотя бы этим я могу быть полезен?
– Я не говорил, что ты бесполезен, – возразил Риз. – Если замечу, обязательно тебе сообщу.
Эверрайн не сдержал нервного смешка. Это был лучший момент, чтобы распрощаться. Они пожали руки и пожелали друг другу удачи, а после каждый отправился испытывать ее.
На следующий день Флори дважды пожалела о том, что в доме нет ни одного зеркала. Вначале это случилось, когда Гаэль, одухотворенная их достижением, преподнесла ей новое платье: темно-зеленое, как сосновый лес, и старомодное, будто последние десять лет провело в сундуке. Она берегла его для прощального подарка, однако не удержалась и вручила за завтраком. Это было куда красивее и удобнее той колючей шерстяной робы, что приходилось носить во время работы с хартрумом. Примерив платье, Флори пожалела о том, что не может взглянуть на себя со стороны. Кого бы она увидела в отражении? Несломленную девушку с надеждой в глазах; домтер, совершившую невозможное.
В другой раз, когда ее мысли вернулись к зеркалу, Флори была готова увидеть в нем измученную недугом жалкую тень самой себя. Вечером она почувствовала нестерпимый зуд на спине и, стянув платье, основательно изучила изнанку на наличие вшей или другой мерзости, от которой кожу жгло так, словно ее отхлестали крапивой. Гадая, что с ней, Флори обратилась к Гаэль. Та долго разглядывала ее спину, разве что увеличительное стекло не достала, а потом заявила:
– Пустяки. Ссадины начинают заживать. Потерпи немного, и все пройдет.
– Странно. Раньше спина не болела, – осторожно возразила она.
– Если тебя это так беспокоит, я могу сделать пасту из зубного порошка.
– Нет, не надо. – Флори поспешно натянула рукава и пробормотала: – Лучше показать меня врачевателю.
Голос Гаэль выдал ее раздражение.
– Ближайший пункт в нескольких часах езды отсюда. Сможешь посетить его по пути домой, если это еще понадобится.
Обещание свободы заставило Флори затихнуть и не злить Гаэль. Вместе они прошли сложный путь и теперь ждали, когда смогут завершить его. Хартрум был построен, безлюдь оживил мертвую птицу, и со дня на день Гаэль собиралась отправиться за дочерью. Скоро, успокаивала себя Флори, все закончится, однако за эту мысль тут же цеплялась другая, наводящая ужас: в этом доме появится мертвец.
В ту ночь ей снилось кладбище. Потом она поняла, что это не сон, а воспоминания. Она увидела себя и всю процессию со стороны, словно кто‑то запечатлел этот момент на картине и оживил ее. Стоя у могилы, разверзнувшейся перед ней, она так крепко сжимала цветы, что стебли сломались. Тяжелые бутоны поникли, как головы скорбящих. Тогда Флори осмотрелась, не зная, как поступить с цветами, ей вдруг стало жутко неловко и стыдно за свою небрежность. Она помнила, что увидела тогда: всего несколько знакомых лиц в толпе незнакомцев, пришедших проститься с четой Гордер. Флори не представляла, кто все эти люди, и они пугали ее, когда подходили, чтобы принести соболезнования, пытались приобнять и утешить. Она не могла различить, чьи руки прикасаются к ней, – затянутые в черные перчатки, все они казались одинаковыми и никому не принадлежащими. Настоящей была только ладонь Офелии – дрожащая и теплая, крепко зажатая в ее ладони.
Но во сне Флори осталась одна среди незнакомцев с бумажными масками на лицах. Из темных прорезей для глаз потекли багровые слезы, и люди, обступившие ее, превратились в кровоточащие стены, сомкнувшиеся вокруг.
Она проснулась от того, что и сама плакала. Ночной кошмар разбередил незажившую рану, воспоминания о самой горькой потере ударили по ней с новой силой. К собственному удивлению, Флори обнаружила, что надежда пустила корни в ее сердце. Вопреки прежним сомнениям и безверию, этот росток не был сорняком, от которого нужно поскорее избавиться. Ее надежда была робким цветком, выжившим на промерзлой земле, пробившимся сквозь снег. На том месте, что занимали скорбь и смирение, теперь росло и крепло новое чувство. И когда она признала его, позволила ему завладеть ею, в безмолвии утра разлилась жалобная трель. Совсем рядом, прямо над головой, будто Флори лежала в тени раскидистого дерева, в чьих ветвях пел дрозд.
