И тогда Дарт услышал частые приглушенные всхлипы, а когда подошел и заглянул через плечо друга, застывшего на пороге, заметил дрожащий комок на кровати. В полумраке его можно было принять за измятую, сбитую простынь, но это оказалась девочка. Она лежала на боку, подтянув колени к животу, свернувшись, точно гусеница в коконе. Потревожить ее – значило нарушить уединение. Несколько мгновений они стояли в проеме, не решаясь ступить шагу, пока их не обнаружили. Почуяв их немое присутствие, малютка отняла лицо от подушки и уставилась на них.
– Чего не спишь? – спросил Дарт строго, чтобы сойти за воспитателя.
– Я хотела попрощаться с Эми, – призналась она и потерла кулачками заплаканные глаза.
– Кто она? Твоя подруга? Сестренка? – спросил Дес мягким, вкрадчивым голосом, словно собирался спеть колыбельную. Это было настолько не похоже на него, что Дарт с большей охотой поверил бы, что в комнате заговорила сама тьма.
– Эми уехала в новый дом. Она запретила ее провожать, а я все равно не послушала. И ночной сироп выплюнула, чтобы не уснуть. Хотела, чтобы она уговорила семью взять и меня тоже. Мы ведь сестры и должны быть вместе. Правда?
Ее широко распахнутые глаза, блестящие от слез, умоляли подтвердить это и подарить хрупкую надежду. И хотя в ответ Дарт и Дес согласно закивали, как два болванчика из шкатулки, их взгляды, которыми они обменялись после, выразили тревожное осознание. Добрые опекуны не разлучали родных сестер, счастливые семьи не воссоединялись под покровом ночи, а те, что хотели анонимности, забирали младенцев и хранили тайну их рождения.
– Давно она уехала? – спросил Дарт, предположив, что именно эта суета могла испортить все планы.
– После отбоя. – Малютка шмыгнула носом, а потом утерлась рукавом пижамы. – Я ждала, когда все уснут. А потом услышала шум в коридоре. Подумала, что это Эми, и выглянула… – Она задрожала и с трудом смогла договорить: – Там был какой‑то человек. С девочкой на руках.
– С Эми? – уточнил Дес.
– Не знаю. Я испугалась и спряталась. Думаю, он меня не заметил, иначе бы пришел и за мной. – Она подняла глаза, полные слез, и жалобно пискнула: – Я плохая сестра?
Дес, взявший на себя роль утешителя, что‑то ответил, но Дарт уже не слышал. Его голова горела изнутри, и тревожные голоса вспыхивали в темноте сознания, точно искры. Детектив узнал достаточно, чтобы сложить все детали воедино. И когда это случилось, Дарт вылетел из спальни. У лестницы его нагнал Дес, сыпля вопросами, что оставались без ответа.
– Приведи следящих, – бросил Дарт, спускаясь. – Пусть прихватят с собой Дуббса. Надеюсь, они в состоянии найти, где он живет.
– У тебя есть, что ему предъявить?
– Я его кабинет вверх дном переверну.
– И найдешь доказательства? – настойчиво переспросил Дес, прыгая через ступеньки. – Может, для начала стоит убедиться? Если что‑то опять пойдет не так, мы крупно влипнем.
– Иди уже, – сквозь зубы процедил Дарт, теряя терпение. Хмельной в его мыслях резонно предложил выдворить Деса вон, чтобы он не тратил время попусту. Кажется, друг почувствовал, что ходит по тонкому льду, и больше не препирался.
Спустившись на первый этаж, они обнаружили в нише под лестницей крепко спящую смотрительницу. Фран подошла к делу основательно и обставила все так, что никто бы не заметил ее вмешательства, решив, будто дежурная, утомленная ночным бдением, прикорнула на скамье. Дарт позаимствовал керосиновую лампу и, проводив Деса за дверь, свернул в коридор – сырой и темный как подземный ход.
Шаги отдавались гулким эхом, и Дарту казалось, что в приюте не осталось никого, кроме него самого. Ребенком он часто воображал себя в одиночестве: мечтал о личной комнате, тишине и спокойствии. Ему снилось, как он бродит по пустым коридорам и, словно хозяин, открывает любые двери, проверяет каждый уголок – даже кладовую, куда заходить запрещалось. Он живо представлял пространства, в которых никогда не бывал, и эти фантазии так прочно въелись в его память, так тесно переплелись с явью, что Дарт не мог отделить одно от другого. Действительно ли в кладовой мешки с крупами парили под потолком, подвязанные к балкам, чтобы до них не добрались мыши; и нашлась ли среди всех прочих лестниц та, что вела на чердак с круглым окном, смотрящим на Рабочий квартал?
