Он размышлял об этом, пока не добрался до двери с табличкой. Подергал ручку и убедился, что кабинет заперт. Хмельной тут же подкинул идею снести дверь с петель, циркач предложил вскрыть замок, а безделушник расстроился, что при нем нет шпильки, что пришлась бы как раз кстати. Детектив заставил всех троих замолчать и, заявив, что предполагал такой исход, извлек из внутреннего кармана кожаный сверток – наследие домографа, хранящее труды ключников. Проверив замочную скважину, Дарт определил, что ему нужно, и среди десятков разносортных ключей, созданных, чтобы отпирать безлюдей, взял один – короткий, с тремя зубцами. В свою бытность лютеном он научился разбираться в замках не хуже мастеров, собравших этот арсенал универсальных отмычек. «Из домографов получились бы толковые взломщики», – подумал он, когда, провернув ключ, услышал характерный щелчок. Деловая этика не позволяла домографам использовать рабочие инструменты в личных целях, но сегодня он уже нарушил достаточно правил, чтобы следовать им сейчас.
Разделавшись с дверью, Дарт пробрался в кабинет и выкрутил лампу на максимум, с сожалением отмечая, что у приюта до сих пор не нашлось средств для замены освещения. Это место будто закупорилось во времени и не собиралось меняться, противостоя остальному миру.
Вначале осмотру подверглись бумаги на столе, но кроме счетов на закупку продовольствия и списка принятых пожертвований там ничего не нашлось. Бросив их, Дарт переключился на полки, забитые папками разной степени изношенности: какие‑то из них были подписаны и датированы, что облегчало поиск, другие были истрепаны и одним видом давали понять, что хранят сведения давно минувших дней. Тринадцатому уже доводилось хозяйничать здесь. Тогда он пробрался в кабинет, чтобы узнать адрес Луны – воспитательницы, проявившей к нему заботу. Благодаря ей он обрел друзей, получил первый в своей жизни подарок и решился на побег, движимый чувством вины за то, что стал причиной скандала и ее вынужденного ухода. Он не уберег ни подаренный ею свитер, ни саму Луну, пострадавшую за свою доброту – непозволительную слабость для работников сиротского приюта. Еще тогда жизнь показала ему, что он не способен защитить тех, кто ему дорог. И за годы ничего не изменилось. Осознание этого пришло вместе с легким покалыванием в висках, словно Тринадцатый рассыпал осколки внутри его головы.
В глазах потемнело. В такие минуты тело инстинктивно стремилось занять безопасное положение, и он опустился на стул. Когда его состояние выправилось, а ум прояснился, Дарт обнаружил себя на месте директора: на его стуле, за его столом. Чувство реальности уплывало все дальше, а он отчаянно барахтался на поверхности. Его снова спасла наблюдательность детектива. Блуждающий взгляд наткнулся на ящики стола. Оттуда, помнится, Дуббс выудил бумажку, которая по воле хмельного превратилась в клочья прежде, чем сделала тетушку Грубер опекуном Офелии. Можно было и догадаться, что важную информацию директор хранил под рукой.
Дарт бросился проверять содержимое ящиков и сразу же обнаружил стопку листов, сложенных отдельно, будто подготовленных заранее. Он понял, что искал именно их, когда среди подписей встретил уже звучащее сегодня имя: «Эми». Дрожащими пальцами он принялся спешно перебирать документы, пока не наткнулся на свидетельство об опекунстве. Лист с торжественно-зеленой печатью являлся в грезах каждому приютскому ребенку, а сейчас сообщал, что Эми, четырнадцати лет от роду, обрела приемную семью и новый дом в самом… Марбре.
Дарт догадывался о том, что увидит именно это, и все же оказался не готов к тому пронизывающему ужасу, что охватил его. Он стал ворошить другие бумаги, выуживая листы с зелеными, точно заплесневелыми, печатями. И каждый раз читал вслух одно и то же:
Марбр.
Марбр.
Марбр.
Словно карканье кладбищенского ворона.
Буквы расплывались перед глазами, мысли таяли и растворялись в голове. Остался только Тринадцатый: это были его боль и ужас перед лицом приюта и его воспоминания – далекие, похороненные где‑то глубоко, в том уголке памяти, куда он никогда не заглядывал. Но сейчас, не сдерживая эту личность, Дарт позволил ей проявиться и заговорить. Он вдруг понял, что именно почувствовал, слушая рассказ девочки о том, как забрали ее сестру.
