Сломанная комната полностью

Вместе с ними был Дес. «Все в порядке?» – спросил он обеспокоенно, пока мундиры докладывали командиру о положении дел. О пустых кроватях в спальне, о маленькой девочке, испугавшейся незнакомца в приюте, и о том, что младшие дети спят беспробудным сном под действием сонной одури, которую в приюте называют сиропом. Лицо Тодда все мрачнело и мрачнело, пока не обратилось в застывшую гримасу, сделавшую его похожим на каменную горгулью. Дарт отстраненно следил за тем, как укрепляется решимость Тодда. Он слушал, сцепив зубы, так что выпирающая линия челюсти стала казаться слишком массивной. Даже не зная его истинных мотивов, можно было предугадать, что Дуббсу грозит тюрьма. Пособника удильщиков, человека, запятнавшего свою совесть, не могли спасти ни грязные деньги, ни связи, ни выслуга перед властью. И Тодд, с презрением взглянув на взмокшего от напряжения директора, который мямлил что‑то, тщетно пытаясь спасти свою шкуру, ответил ему короткой фразой: «В камере трепаться будешь». Его ледяной тон остудил пыл арестанта, и он, поникнув, зашагал по коридору, подгоняемый одним из синих мундиров.

Процессия двигалась в молчании, только грохотали ботинки следящих. И сердце Дарта отбивало чеканный ритм. Когда они вышли в холл, их встретили десятки любопытных глаз. У лестницы столпились воспитанники в белых ночных одеждах, словно рой мотыльков, слетевшихся на свет. Это были мальчишки и девчонки постарше – те, кого не опоили ночным сиропом, и кто проснулся от переполоха в спальном крыле. Смотрительница, которая могла бы призвать их к порядку и разогнать по комнатам, тихо посапывала под той же лестницей, где они толкались и мялись, измученные любопытством и тревогой. Глядя на них, Дарт невольно задался вопросом, сколько искалеченных жизней было на совести Дуббса, скольких воспитанников отослали в Марбр и другие города, где не гнушались использовать детский труд.

Тодд поручил двум следящим остаться здесь, чтобы тщательно осмотреть приют и поговорить с его обитателями. Дарт был уверен, что толку из этого не выйдет, но благоразумно промолчал. Он уходил последним и видел, как дети бросились к окнам, облепили стекла и вытаращили глаза, силясь понять, что случилось и почему господина Дуббса уводят под конвоем. На миг Дарт ощутил себя одним из них: растерянным, встревоженным ребенком. У этого ребенка были чувства Тринадцатого, его воспоминания и обиды. От боли в затылке он зажмурился, а когда открыл глаза, то со всей очевидностью понял, что должен сделать.

Дарт вылетел на улицу, и холод обжег его пылающее лицо.

На вытянутых руках Дуббса, похожих на дубины, уже гремели цепи кандалов. Спина его сгорбилась, голова поникла, точно провалилась в плечи под собственной тяжестью, и при своих внушительных габаритах он вдруг превратился в маленького человека, которого придавило к земле. Но единственное сказанное слово вынудило Дуббса оторвать подбородок от груди и поднять полные бессильной ярости глаза.

– Разувайтесь!

– Что?

– Снимай свои гребаные ботинки, – повторил Дарт, шагнув ближе.

Дуббс в растерянности посмотрел на следящих, словно ища у них защиты. Зря надеялся.

– Слышал, что тебе сказали? – прогремел Тодд. – Выполняй.

Неуклюже перетаптываясь, Дуббс избавился от обуви.

– Носки тоже.

Балансируя на одной ноге, он, пыхтя и сопя, изловчился стянуть их с себя, оставшись босым на холодных досках. На том самом крыльце, куда с его молчаливого одобрения выводили провинившихся воспитанников. А теперь они, прижавшись к стеклам, запотевшим от их дыхания, наблюдали, как тому же наказанию подвергся директор. И вместе с ними ликовал Тринадцатый. И впервые ни одна другая личность не посмела его заглушить, оттеснить, прервать.

– Своим дурным поведением вы опорочили приют, – объявил Дарт громко, чтобы дети расслышали и узнали слова, что хотя бы раз говорили им. А затем, понизив голос, добавил: – Я не буду заставлять вас стоять на крыльце, как здесь заведено. Лишь надеюсь, что в тюрьме вас ждет такой же холодный пол.

Тень узнавания мелькнула в затуманенном взгляде. Только сейчас директор понял, что перед ним бывший воспитанник приюта, познавший его традиции и наказания, лишения и испытания.

– Да чтоб тебя… – промямлил Дуббс. – Дарт?

– Для вас я господин Холфильд, – выпалил он и зашагал прочь.

Риндфейн

– Сбегаешь?

– Мне пора. Ночное дежурство, – отозвался Рин, застегивая ремень.

Из смятых простыней раздался печальный вздох, затем они зашевелились, и Ройя села, скинув с себя одеяло, чтобы напомнить, чего он лишается, уходя так рано. В темноте ее кожа мерцала и выглядела поистине завораживающе. До встречи с Ройей он не допускал мысли, что сила лютин может быть столь притягательной, и даже не представлял, что когда‑нибудь разделит с одной из них постель. Протокол отрицал любую связь с подчиненными, а Рин был образцовым домографом. Вот именно, что был.

– На душе что‑то неспокойно. Может, все‑таки останешься? Ради меня.