Когда он рассказывал императору лживые сказки о маврах-мародерах, у него даже не вспотели ладони. По перевалу Мон-Сенис все бегали в панике, а он со спокойствием жука, катящего свой шарик навоза, стал шарить в упавших на землю палатках в поисках имущества сбежавших людей. Один лишь еврей довел его до паники тогда, на льду. Это случилось пять дней назад. Проклятый иудей! Слишком много выудил из него этот старик. Не дай бог, чтобы об этом узнал архиепископ!
Хильдебальд был ночным кошмаром Гунольда. Он был единственным, к кому тот испытывал уважение, единственным, кому полностью подчинялся. В присутствии старого церковника он гнул спину и взглядом выпрашивал расположение. Один лишь Хильдебальд имел достаточно власти, чтобы уничтожить его. В конце концов, это он сделал Гунольда таким.
Гунольд был сыном аламанов, и его еще ребенком продали в рабство. На такой шаг его отца заставила пойти не нужда и не война. Единственным мотивом была жадность. Гунольд помнил родительский дом. Это было жилье богатых людей. У него также перед глазами стояли лица его братьев и сестер – детей, которые вдруг исчезали, когда рождались новые. Теперь-то он знал: его отчий дом был мастерской, кузницей, в горниле которой формировалось не железо, а плоть, которую потом продавали тому, кто предложит больше денег.
Когда Гунольд достиг нужного возраста, отец продал его работорговцу. Гунольд часто спрашивал себя, сколько старик заработал на этой сделке. Торговец откормил его, заковал в цепи и сделал мальчиком для увеселения взрослых мужчин, прежде чем нашел покупателя в лице архиепископа Арля.
Это было горьким воспоминанием. Гунольд сплюнул. Его молодые годы были похоронены под потным телом Хильдебальда, похоть которого не знала границ, потому что он испытывал вожделение к мальчику тем большее, чем сильнее тот сопротивлялся. Может быть, это было Божье провидение, что архиепископ в конце концов открыл настоящие таланты Гунольда? Или, возможно, сам Люцифер нашептал на ухо церковнику, что будет лучше, если он извлечет из мальчика твердое злое ядро, вместо того чтобы насиловать до умопомрачения?
Было то небесное провидение или же адское наущение, но однажды слуги Хильдебальда вытащили Гунольда из покоя для увеселений, одели в дорогие одежды и научили манерам, а потом сделали из него дворового пса архиепископа. С тех пор он стал тенью церковника. Всегда следуя по пятам за своим господином, он жил только ради того момента, когда с него снимали цепь.
А затем он стал свободным. Он стал Гунольдом – торговцем реликвиями. Стал хозяином самому себе. Видным и богатым. Это была неплохая жизнь. Его отец мог бы им гордиться. Однако эти моменты были короткими, и слишком быстро подходило время возвращаться ко двору, падать в ноги своему учителю и надеяться, что тот будет им доволен. В эти моменты страх полностью овладевал им, это был ужас перед властью Хильдебальда, который мог стереть его в порошок, закончив его существование как церковного агента и бродячего торговца и снова ввергнув в ад рабства.
Погрузившись в свои мысли, Гунольд ехал верхом на коне вдоль Роны на юг. Осенний ветер хлестал реку, словно плетью, и подгонял коня и всадника вперед. Уже пять дней он находился в пути к назначенному месту встречи. И с каждым днем страх перед встречей с Хильдебальдом все больше овладевал им. Сначала это проявлялось в отсутствии аппетита и сна, затем в легкой лихорадке. Он ехал, чувствуя себя хитрым воином, который покидает поле боя, полное трусов. Теперь он с ввалившимися щеками сидел на коне, пригнувшись к холке коня, и был скорее похож на труп человека, умершего от чумы, на пути к массовому захоронению.
На заходе солнца начался дождь. Мокрая серая завеса скрыла от него последние лучи солнца. Капли дождя барабанили по поверхности реки и больно хлестали его по лицу. Ночь была облачной, и луны не было видно. Когда стало совершенно темно, он по ошибке чуть не загнал лошадь в реку. Однако он не решался зажечь огонь. Корабль Хильдебальда должен был находиться где-то недалеко, а факел, словно сигнальный огонь, даже в этой богом забытой местности мог привлечь полуночников. Гунольд отпустил поводья и доверился инстинкту животного.
После довольно долгой езды он услышал треск по правую руку от себя. Ни одно дерево не могло издавать такого звука. Доска. Гунольд облегченно вздохнул. Кто бы это ни был – Донар или Бог христиан, – какая-то высшая власть хранила его. Он снова взял поводья в руки. Глухой рукав реки, который он искал, находился прямо перед ним, скрытый чернотой леса. Близость архиепископа чувствовалась так же явственно, как и дождь, стекающий ему в сапоги.
Гунольд поскакал в лес, громко ломая сучья, кашляя и крича.
Внезапно появиться перед охранниками Хильдебальда означало верную смерть.
