Слово о полку Игореве полностью

А. М. Панченко полагал, что «Слово о полку Игореве» написано славянским «безразмерным» стихом, сложившимся в результате перехода с силлабической системы стихосложения на тоническую. (Здесь же ученый писал о «традиции искусственного произношения редуцированных»[75], которая на материале «Слова» была позднее подтверждена нами на многих примерах их рифменного звучания.)[76]

Можно предположить, что падение редуцированных создало в XII–XIII вв. такую ситуацию, при которой силлабическое равенство было нарушено, и наряду со слоговой длинной мерой все чаще стал выступать другой фактор – ударение. Автор пытается «Слова» держаться за «старые словесы», и потому в ряде случаев его стих силлабичен. Но, поскольку уже не силлабическая, а тоническая (ударная) стихия сама определяет движение стиха, порой возникает подобие хорея, ямба или трехдольника. И в этом смысле древнерусский поэт на столетия опережает время. Силлабо-тоническая реформа будет проведена только в XVIII в. Тредиаковским и Ломоносовым, а активную борьбу с силлабо-тоникой начнут в начале XX в. Хлебников и Маяковский.

При этом возникает и нечто похожее на принцип кинематографического монтажа, открытого Эйзенштейном и Пудовкиным. Когда в фильме «Цирк» гимнаст опаздывает на представление и директор вынужден заменить номер, начинается свист в зале. В следующем кадре этот свист продолжается свистом милиционера, который на улице задерживает пропавшего артиста. Точно так автор «Слова», рассказывая о Каяльском побоище, при помощи рифмы проваливается на столетие в глубь истории, чтобы показать, что грядущее поражение Игоря будет обусловлено «крамолами» его деда Олега Гориславича. Можно утверждать, что в фольклорные сказители освоили тонический стих по крайней мере к концу XIV в. (хотя, надо думать, это произошло на век-два раньше): древнейший образчик былинного стиха цитирует автор «Задонщины». Запишем, разбив текст на фонетические слова:

В первом стихе одиннадцать слогов, а во втором пятнадцать, но они воспринимаются как равновеликие, поскольку в каждом из них по три фонетических слова (а, значит, и по три ударения).

Однако собственно фольклорная традиция, видимо, дольше сохраняла силлабическую природу.

Вот два примера из Даниила Заточника (конец XII в.):

А вот один из древнейших образчиков стёба[78] на Руси. Это зашифрованная нехитрым шифром новгородская берестяная грамота № 46. Читать этот текст XIV в. следует сверху вниз и слева направо:

Последние два слова оборваны, но их подсказывает рифма: «каза – тои гуза» (задница). Оторванный правый край грамоты свидетельствует о ярости ее адресата. Данная модель, как отмечает В. Л. Янин, дожила до наших дней: «Кто писал, не знаю, а я, дурак, читаю»[79]. В первой строке новгородской загадки десять слогов, во второй девять. Переведем тоникой:

Пример силлабики, доведенной, впрочем, уже до правильной силлабо-тоники, обнаруживаем в Новгородской первой летописи (1219 г.): Отымаша конии 700 и придоша сдрави вси.

(Отняли 700 коней, и все вернулись в здравии.)

Число 700 записывалось буквой «ψ» (пси). Пригнать из Литвы табун в семьсот коней, конечно, можно. Но легче допустить, что автор, предвосхищая на восемь веков интонацию Василия Теркина, подсмеивается над теми читателями, которые читать-то уже научились, а считать до семисот еще не могут. Видимо, перед нами уникальный образчик стёба древнерусского школьного учителя:

Значит, силлабическая традиция в рудиментарном виде сохранялась и после падения редуцированных.

Сюда же, видимо, можно отнести и реконструкцию московской художницы и сказочницы Татьяны Александровой, которая в конце 1970-х сообщила мне, что знает, как первоначально звучали поговорки «Седина в бороду, а бес в ребро» и «Чем дальше в лес, тем больше дров». В варианте Александровой это звучало так:

(Видимо, насмешка над оснащающим свою речь славянизмами, но имеющим слабость к женскому полу батюшкой).