«Эти люди, – говорится в листовке, обращенной к рабочим, – …отдают свою жизнь для нашей же пользы. Вы сами, товарищи, знаете, что нас грабит хозяин фабрикант или заводчик, сторону которого держит правительство. Социалисты – это те люди, которые стремятся к освобождению угнетенного рабочего народа из-под ярма капиталистов-хозяев. Называют же их политическими или государственными преступниками потому, что они идут против целей нашего варварского правительства, которое защищает интересы фабрикантов и заводчиков и желает удержать бедняка рабочего в своих руках, чтобы спокойно отымать от него на роскошь и животные прихоти чиновников последние кровные гроши…»
Листовка призывала рабочих:
«Не будем же, братья товарищи, поддаваться обманным речам тех, кто нас держит во тьме невежества, будем стараться выяснить себе истину, чтобы идти к освобождению от теперешнего рабского состояния».
Словно голос самого Ульянова, мысль, многократно высказанная им, звучали последние строки листовки:
«Силы наши велики, ничто не устоит перед нами, если мы будем идти рука об руку все вместе».
И в конце – подпись, совсем необычная:
«Ваш товарищ рабочий»…
Об этом случае начальник жандармского управления и намеревался писать директору департамента полиции. А теперь оба они – директор и начальник, – все другие дела в сторону отложив, направились к господину Горемыкину, министру внутренних дел.
Министр, вспомнив заверения, данные им недавно царю, глазам своим не поверил. Все тревожило министра в этой листовке: и смелая защита марксистов-социалистов, и призыв пролетариев к единству, и, конечно, совсем необычная подпись. Сильно волнуясь, допытывался у директора департамента и начальника управления:
– Может, просто так листовку подписали: «Ваш товарищ рабочий»? А на самом деле, может, листовку все же интеллигент какой-нибудь писал, в крайнем случае студент, быть может?
– Нет! – сказал директор твердо.
А начальник пояснил:
– Есть сведения, что все именно так и обстоит на самом деле: автор листовки – рабочий-революционер с Семянниковского завода, Иван Васильев Бабушкин…
– Рабочий? – переспросил министр. – Выходит, не только неблагонадежные интеллигенты, но сами рабочие политикой заниматься начинают… Прокламации пишут… О социализме рассуждают… Дожили, нечего сказать…
Бабушкина арестовали. Судили. Выслали из Петербурга.
Министр внутренних дел опасался лишний раз во дворце показаться. Ничем царя не мог порадовать министр.
А наедине с самим собой досадовал:
– Не зря у меня и фамилия такая – Горемыкин…
– Наконец-то! – Начальник Санкт-Петербургского дома предварительного заключения платком протирал очки, торопясь прочитать письмо заключенного из сто девяносто третьей камеры. – Ну, что же, посмотрим… Почитаем, о чем Ульянов написал в первом своем письме на волю… А почему он так долго не писал – больше двадцати дней ведь прошло после заключения его под стражу? Странно… Но что гадать – почитаем первое письмо, узнаем, что думает этот Ульянов…
Сколько писем заключенных прочитал на своем веку начальник Дома предварительного заключения – не сосчитать. Ведь ни одно слово отсюда не выходило без разрешения начальника. Ни одно слово!
Но…
Но первое письмо заключенного в камере № 193, представленное сегодня начальнику на просмотр, было, между нами говоря, уже… не первым письмом Ульянова. Да, представьте себе: вторым было это письмо. А то, которое на самом деле первое, он сумел переправить на волю как-то так, что тюремное начальство об этом даже и знать ничего не знало. Это было шифрованное письмо участнице Петербургского «Союза борьбы» – Надежде Крупской. Владимир Ильич сообщал, какие показания он давал на допросе после ареста, чтобы, в случае чего, товарищи были в курсе дела…
Но что там говорить о первом письме: начальник «предварилки» его не то чтобы читать – в глаза не видел. Зато письмо, теперь принесенное на просмотр, начальник рассматривает долго, каждую строчку в отдельности. И только руками разводит:
– Уму непостижимо…
