Для чернил нужны чернильницы? А как же иначе! Владимир Ильич искусно лепил их из мякиша хлеба – отличные получались маленькие чернильницы. В них он наливал молоко – и писал, писал…
Иногда при свидании с родными жаловался, полушутя-полусерьезно говорил:
– Вчера не вполне удачный был день, работалось с трудом. Целых шесть чернильниц пришлось съесть…
Это означало: любопытный надзиратель дежурил накануне в тюрьме. Все ходил да ходил по коридору, каждый раз заглядывая в «глазок» – щелку, специально прорезанную в дверях для наблюдения за обитателями камер. И Владимир Ильич, едва заслышав шаги дежурного возле двери своей камеры, во избежание недоразумений хлебную чернильницу, наполненную молоком, быстро отправлял в рот. Потом, когда надзиратель следовал дальше, Ульянов новую чернильницу лепил. Снова наливал в нее молоко. Снова писать принимался…
Получив от Владимира Ильича из тюрьмы книги с условными отметками, Анна Ильинична, Мария Ильинична и Надежда Константиновна Крупская осторожно грели нужные страницы над керосиновой лампой.
Написанное молоком между книжных строк проявлялось, как изображение на фотографической пластинке. Открывался невидимый до того знакомый мелкий почерк, билась, как пульс, воплощенная в слова и фразы трепетная мысль не знающего покоя борца… Проявленный «молочный» текст переписывали обычными чернилами в обычную тетрадь, которая передавалась «Союзу борьбы» для печати, для распространения.
Так и появилась в Питере и широко разошлась в рабочей среде пламенная листовка, названная вызывающе-дерзко: «Царскому правительству».
Потом Владимир Ильич умудрился написать в тюрьме и переслать на волю целую брошюру «О стачках».
Напечатана брошюра «О стачках», однако, не была. Рукопись брошюры погибла во время налета жандармов на нелегальную типографию…
Каждый день, каждый час мысли узника камеры № 193 всецело заняты завтрашним днем родной страны, судьбами рабочего класса. Он все больше убеждается: чтобы избавить трудящихся от гнета, нужно создавать революционную марксистскую партию.
Ульянов написал в тюрьме «Проект и объяснение программы социал-демократической партии». Большой путь открывала она перед рабочим классом России: свержение царского самодержавия и завоевание политической свободы, ликвидация власти капиталистов и помещиков и установление власти пролетариата, построение в России социалистического общества.
Четырнадцать с лишним месяцев пробыл Владимир Ильич в тюрьме. А когда последовал приговор о высылке его на три года в Восточную Сибирь, Ульянов шутя говорил близким:
– Жаль, рано выпустили, надо бы здесь еще кое-что успеть. В Сибири-то с литературой куда как труднее будет…
Отъезд в далекую ссылку, естественно, вызвал множество хлопот: и то нужно сделать, и это. И то не забыть, и об этом позаботиться.
На первом плане были, конечно, книги. «Транспорт моих книг, я думаю, можно отправить тотчас…» – просил Владимир Ильич мать в письме, написанном вскоре после вынесения приговора.
Транспорт… Иначе, пожалуй, и не назовешь ту уйму книг, которые Владимир Ильич, невзирая ни на какие трудности, решил везти в ссылку.
17 февраля 1897 года Ульянов выехал из Петербурга. Несколько дней пробыл в Москве, у матери, а потом – в далекую Сибирь. В Шушенское прибыл поздним вечером 8 мая. Без малого три месяца в пути!
В Петербурге, Москве да и вообще в Центральной России вряд ли кто и слыхивал в то время о существовании такого села – Шушенское… А уж какое оно, это село, отдаленное почти семью тысячами верст от столицы, – того и подавно никто не знал.
Одно слово – глухомань… Но именно на это и надеялись царские власти. Полагали: в такой глуши Ульянов ничего не сможет делать, ничем не сможет отсюда помочь своим единомышленникам – российским революционерам.
Однако Владимир Ильич – великий жизнелюб – даже в Шушенском не унывал. Это поистине гиблое место в письмах к родным, к товарищам называл нежно, ласково: «Шуша… Шу-шу-шу…»
Владимир Ильич прибыл в Шушенское с твердым намерением: продолжать борьбу, как и прежде, вести огонь по врагу, разить врага оружием слова.
– Я ничего так не желал бы, ни о чем так много не мечтал, как о возможности писать для рабочих, – говорил Ульянов вскоре после прибытия к месту ссылки, в Шушенское. – Но как это сделать отсюда? Очень и очень трудно, но не невозможно, по-моему.
Не невозможно!
Домик в Шушенском, где поселился Ульянов, стал подлинной штаб-квартирой, откуда теперь исходили разработанные по всем правилам революционной стратегии и тактики планы новых наступательных операций российского пролетариата и правофланговых его – революционных социал-демократов. Отсюда эта армия получала вдохновляющие боевые задания, получала оружие – слово. Отсюда на протяжении почти трех лет велся обстрел царского самодержавия – точный, прицельный, беспощадный обстрел.
