В начале августа отправились со старшиной Снеговским в штаб армии за пополнением — нам выделили шестерых лейтенантов, только что окончивших училище. Держались они бодро, шутили, интересовались фронтовыми новостями. Оказалось, что уже немножко обстрелянные — их эшелон попал под бомбежку.
Из штаба армии мы выехали под вечер и торопились, чтобы засветло прибыть в свою часть. Но в пути случилась задержка: на небольшом мостике застрял трактор. Не желая ждать, когда его вытащат, Снеговский сказал:
— Заворачивай, поедем другой дорогой, а то уже смеркается.
Я повел машину, целиком полагаясь на старшину, имевшего карту-двухверстку. Через некоторое время почувствовал, что он испытывает неуверенность. К тому же почти стемнело.
— Правильно ли мы едем? — наконец спросил я Снеговского.
— Доберемся до первого селения и уточним, — успокоил он.
Справа, километрах в полутора, ярко пылала деревня, оттуда доносилась стрельба. Чуть левее небо тоже было розовым от пожарищ. Неожиданно на этом алом фоне вырос силуэт человека с автоматом.
— Стой, кто идет? — окликнул он.
— Свои, свои! — дружно закричали наши лейтенанты.
Человек опустил автомат. Из кювета поднялись еще двое. Объяснили, что дальше ехать нельзя, близко гитлеровцы.
Мои пассажиры спрыгнули на землю. По горевшей деревне били минометы, и лейтенанты по звуку выстрелов и вспышкам принялись определять до них расстояние. Результаты у всех получились слишком разные. К их стыду, пришлось вмешаться и помочь.
Третий месяц войны… Отправил домой четыре письма, но ответа не получил. Впрочем, немудрено — линия фронта была все время в движении. Даже в снабжении продуктами и боеприпасами имелись большие трудности — склады все время переезжали. Горючее часто приходилось «стрелять» у бензозаправщиков. Удалось раздобыть немецкую канистру, в которой стал возить двадцатилитровый НЗ. В переднем углу кузова укрепил корпус огнетушителя с автолом — ежедневно приходилось добавлять в двигатель масла. Давно требовалось сменить поршневые кольца, но где их взять…
А Карима замучила резина. Отдал ему запасную газовскую камеру. Она, конечно, в эмовском баллоне долго не проходит, ее «сжует», но казах был настроен оптимистически:
— Жашем жевать? Покрышка крепкий, твой камера до конец войны ходить будет!
Скоро ли придет этот конец, никто из нас не знал. Пока отступали и отступали. Враг уже перешел Днепр, рвался к Ленинграду… Сила гитлеровцев пока наглядно проявлялась в их авиации и танках.
Однажды подвозил нашего летчика — молодого, почти моего ровесника. Подбили, выбросился с парашютом. Я посетовал, что плохо красные соколы защищают наземные войска и нас, водителей.
— Мало у нас истребителей, да и те по летным качествам уступают немецким, — ответил он. — Но скоро и мы получим хорошую технику. Тогда будем бить врага успешней.
Да, ежедневно мне приходилось быть свидетелем воздушных боев, и они, увы, чаще оканчивались в пользу «мессершмиттов».
Летчик сказал, что автомобили в солнечный день очень демаскируют себя ветровыми стеклами. Решил это учесть, тем более что гитлеровцы продолжали разбойничать. На обочинах дорог повсюду остовы сгоревших машин, остатки телег, трупы лошадей, распространявшие смрадный запах. Часто встречались и свежие холмики земли, не нуждавшиеся в особых пояснениях. И каждый раз невольно думалось, что и мне в любую минуту может выпасть такая же доля. А однажды уже мысленно распрощался с жизнью.
Дело было так. С интендантом Пресновым поехали на армейский склад за бензином. Склад оказался хитро замаскированным — от железной дороги сделали ответвление в лес, застелив рельсы зелеными ветками. Я подогнал машину к железнодорожной цистерне, а Преснов пошел оформлять документы. Вдруг послышался гул моторов, и в просветах макушек деревьев показалось около пятнадцати одномоторных «юнкерсов». Думал, фашисты пройдут мимо, но они стали разворачиваться и выстраиваться в правый пеленг. И вот ведущий пошел в пике, за ним остальные. Бежать было поздно; я лег на землю, ожидая неминуемой гибели. Отвратительно завыли бомбы, их звук все нарастал…
Но что это? Разрывов все нет и нет. Сразу догадался — психическая атака, в которую попадал и раньше. Видимо, бомб у фашистов уже не было, вот и решили хотя бы постращать — включили сирены.
Рано утром мы с Караяном прибыли на КП полка, разместившийся в небольшой, утопающей в зелени деревеньке. Возле крайнего дома увидели эмку Рахимгалеева со спущенным баллоном. Не успел я подойти к Кариму, как из дома вышел полковник Соколов и сел в мою машину.
— В штаб дивизии! — приказал он и развернул на коленях карту.
Караян остался в кузове в качестве наблюдателя за воздухом.
Командир полка, как всегда, был неразговорчив, лицо — землистое, утомленное, под глазами мешки от постоянного недосыпания. И я подумал: нелегко дается эта проклятая война не только солдатам, а и командирам всех рангов. Им еще больше.
