— Не бойся меня, Ульянушка! Не обижу. Никто тебя тут не тронет. Как окрепнешь — провожу домой, коли остаться не захочешь, — прошептал Овто тише ночного ветерка, и от его дыхания повеяло травяным и медовым — что томленый чай после бани.
В сенях загромыхало, заскрипело, затрещало нещадно — то ли два исполина, то ли два медведя зашли. Оба еще выше, еще шире в плечах. Ульяна к печи так и попятилась, а они как загогочут — у избы крыша поднялась да на то же место и села. Младший Овто с добрыми глазами на них цыкнул — крыша опять подскочила.
— Не серчай, Ульянушка, мы народ неуклюжий, громкий, но обидеть — не обидим, — проревел тот, что постарше, с проседью.
— Ты живи у нас, Ульянушка, нужды не узнаешь, а как захочешь уйти — только скажи! — добавил тот, что моложе. — А в лесу Вирявином впредь не жадничай — себе бери, но и другим оставляй.
Стала Ульяна в доме трех медведей жить, сил набираться. Скоро и песни запела, принялась избу убирать, штюрьбу[87] варить, пироги рыбные да малиновые печь. Привыкла она к медведям, а к тому, что с добрыми глазами, больше всех привязалась. Он Ульяну вечерами на теплой спине катал, Овтонь мастор показывал.
Приглянулась Ульяне Медвежья земля. Неспешно и мирно жил здесь народ, нужды не знал, дурного слова не говорил. И медведи-то — больше люди были, чем звери, а тот, что с добрыми глазами, милее сна утреннего Ульяне стал. Вот только все равно тосковало сердце дочернее — к родительскому гнезду звало.
Как совсем окрепла Ульяна, как домой засобиралась, сделался младший Овто чернее тучи.
— О чем грустишь, Од Овто?[88] Почему на спине не катаешь? Видно, дорогой ты выкуп пообещал за мою жизнь? Никак срок расплаты пришел? — молвила Ульяна.
— Нет, не о том грущу. Вирява-матушка попросила за тебя услугу малую: лес сторожить, охотников куда ни попадя не пускать… — ответил Од Овто и со смехом добавил: — И малинник не шибко ломать.
Улыбнулась Ульяна, а сама подумала: «Дешево же Вирява мою жизнь оценила».
— Любит она наш медвежий род, Ульянушка, — произнес вдруг Од Овто, как будто мысли ее прочитав. — Редко нам отказывает. Я и тебя спросить об одном хочу, да только боюсь, что ты-то мне откажешь.
Ульяна вскинула на него глаза и зарделась, словно Чипаз щеки опалил.
— Если это то, о чем я подумала, Од Овто, не так обычай велит спрашивать.
Встрепенулся Од Овто, за обе руки Ульяну бережно взял, словно обратной стороной листа мать-и-мачехи погладил:
— Будет тебе и обычай, и честь, Ульяна! Только мне самому знать надо: люб ли?
— Коли сватов пришлешь, каравай возвращать никого не отправлю!
Ох и свадьба была в Медвежьей стране! На века память о той свадьбе осталась. Пшенную кашу чанами варили, большой лукш[89] пекли, блиновали, пуре рекой лили. Медвежий народ пудовыми пятками всю округу в хороводах да плясках утоптал. Одно жаль: родню Ульяны пригласить не смогли. Не всякому путь в Овтонь Мастор открыт.
Полетели денечки супружеские — дни короткие, ночи длинные. Понесла Ульяна на радость медвежьей родне. Вот только тосковало сердце дочернее, все к родительскому гнезду звало.
— Если здесь родишь, будет для нашего дитяти Овтонь Мастор родной землей, а коли нет — вовеки оба сюда не вернетесь, — качал головой Од Овто, за руку Ульяну брал и ее пальцами слезы со своих щек отирал, на траву ночной росой стряхивал.
Осталась Ульяна в Овтонь Мастор, а когда срок пришел, родила двух сыновей — розовые щечки, медвежьи пятки. Молодой отец малышей на руках носил-миловал. Не успели оглянуться, окрепли медвежата, на ножки встали. Вот только тосковало сердце дочернее — все к родительскому гнезду звало.
— Отпусти меня к матушке и батюшке! Пусть порадуются за меня, успокоятся, — попросила Ульяна.
Медведь помолчал, поцеловал ее в лоб — что шапочкой одуванчика провел.
— Вместе пойдем к тебе домой — не к лицу мужу жену с малыми детьми одну отпускать. Только в мире людском и я, и сыновья наши медведями станем. Не испугается твоя родня?
Ульяна засмеялась, прижалась щекой к его груди:
— Что ты! Я первая на двор зайду, про милость Вирявы, про Овтонь Мастор расскажу.
Напекла Ульяна пирогов, приготовила гостинцев для родных — не с пустыми же руками идти. Уложила в высокий короб — да за плечи Од Овто. Так в путь снарядившись, отправилась с мужем и сыновьями на заветный холм с одинокой березой, откуда начиналась дорога в людской мир.
Путь до того места для каждого свой. Где для Од Овто — шаг, для Ульяны — три. Где для медвежат — прыжок, для Ульяны — в обход. А сверху Чипаз-солнце единственным глазом смотрит, грозит прижать к земле. Долго ли они шли, коротко ли, но выбилась Ульяна из сил.
— Садись, Ульянушка, в короб. А гостинцы вынем. Тейтерька родная важнее пирогов, — покачал головой Од Овто, глядя на сбитые ноги жены, и начал снедь выкладывать.
— Что важнее — то правда. Но оставь хоть парочку — я потеснюсь! — взмолилась Ульяна.
