Куйгорож вдруг бросился на траву и поднялся в воздух огненным шаром, как в ту ночь, когда на деревню напали оборотни. Только теперь он не взмыл, а остался у самой земли, чтобы выжечь колоды изнутри. Варя отбежала на крыльцо и, не двигаясь, наблюдала за огненным танцем. Что сжигал совозмей? Сердцевину колод, в одну из которых положат Алену, а другой закроют сверху, или собственную сердцевину?
Сергей сложил нарезанные полотна и подошел чуть ближе. В отблесках огня, игравших на лице Вари, он прочел: выбор сделан.
Куйгорож в
Дерево разрезал быстрой пилой, как врага рассек, — не помогло. Самым страшным огнем, лишающим сил, выжег колоды — не помогло. Кропотливый труд дал рукам, искусной резьбой украсил гробовую крышку — не помогло.
Едва доделал работу, убежал в глубь черной деревни, взметнулся пламенем, пролетел низко — все, что старый пожар не сожрал, испепелил.
Не помогло.
Когда вернулся, Алену уже выносили. Из деревни пришли Аленины друзья. Среди них — Сабай с посеревшим лицом. Вокруг Куйгорожа рассеивались дым и зола. Женщины, затянувшие причитания, закашлялись. Вскоре все лица стали казаться серыми, как у Сабая.
— Невест сегодня провожаем, да не одну, а сразу двоих! — крикнул Куйгорож. — Одна в Тоначи уходит, а другая — в Овтонь Мастор. Проводим как следует! Поможем с девичеством попрощаться. Одна нема, другая без языка — спойте-ка, девушки, за них!
Люкшава пристально глянула на Куйгорожа, на Варю.
— Давайте ту, что на вечернюю зарю…
Сабай, Сергей и двое деревенских рыбаков подняли и понесли гроб на полотнах. Куйгорож сменил одного из мужчин, который едва переставлял ноги от тяжести, и процессия зашагала чуть быстрее. Девушки непрестанно пели, и было в этом свадебном многоголосом причитании куда больше горя, чем в погребальном плаче.
Для Алениной могилы еще днем присмотрели две рядом стоящие березки с крепкими стволами и ветвями. Здесь, наверху, и будет лежать лучница, вечно глядеть в небо, отправлять в него стрелы, что положили ей на грудь. «Хорошее место, хорошие деревья, добрые похороны. Вспорхнет оттуда Алена-ава, как бабочка» — так все потом скажут[93].
Когда они дошли до березок, от солнца над горизонтом осталась лишь малая горбушка. Девушки встали в свадебный хоровод, и в нем тоже было больше горя, чем в заломленных руках. Варю сначала не приняли, но она сказала, что этот хоровод — для Алены, и заплакала. Тогда круг разомкнулся, и девушки подхватили ее.
Куйгорож поднял на деревья гроб с Аленой, закрепил для верности полотнами. Когда крышка легла сверху, женщины сорвались на плач. Под деревьями поставили корзины с пшеницей — дорогой дар. Видно, от Сабая. Грустно ему будет теперь ходить в ночной дозор, да и лучница такая нескоро здесь появится…
Как исчезла Варя, Куйгорож не заметил. Убежала давать согласие подлой лесной ведьме, пока он не смотрел. Любовь и трусость иногда ходят рука об руку. И в этом оказалось куда больше горя, чем совозмей мог себе представить.
Она бежала без разбора, лишь бы прочь от дерева с мертвой невестой, в которой Варя вольно и невольно видела саму себя. Умереть внутри, запереть в себе чувства, как в колоде, ради жизни — только жизнь ли это? Глядеть наружу через маленькое окошко и надеяться, что в него попадет луч солнца…
И все равно жить ужасно хотелось, пусть в чужом мире, среди полузверей. Не так ли раньше уходили невесты в другие семьи? Не потому ли и причитали, как на похоронах, так надрывно прощались? Не зря Вирява предложила невестину смерть вместо настоящей. Она знала, о чем говорила.
Варя запнулась о корень и растянулась во весь рост. Сердце стучало в ушах, призывая мчаться дальше. Да разве убежишь от собственного решения?
Она встала, дошла до мшистого пригорка и присела перевести дыхание.
— Пришла? — раздалось над ее головой почти с насмешкой.
Варя подняла глаза.
