С самого рождения жила Люкшава в мире божеств и потерявшихся людей. Почитала первых, помогала вторым. Но никогда прежде ее искусство не было так нужно, как в эти дни. Остановить сердца девушки и совозмея, вернуть их обратно из Тоначи, показать путь сыну лекаря, оплакать, схоронить и помянуть молодую тейтерьку, избу после покойницы очистить-окропить, собрать невесту, сыграть свадьбу… Упасть бы и лежать — да некогда.
Ночью бегала Люкшава по деревне, искала фату, свадебные украшения, чтоб не стыдно было перед поезжанами[95]. Пирог зятя[96] испекли с бабами. На рассвете, сразу после поминальной, невестину баню справили. Варай косу заплели — волосок к волоску. Та повиновалась обрядам, не прекословила, ничего не спрашивала. Только в глаза Варай страшно было смотреть, невыносимо.
После бани хватились ее панара. Был — и исчез. Точно кто шутку злую сыграл. Искали-искали — как в Тоначи провалился. Люкшава принесла ей свою праздничную рубаху, да только Варай в ней утонула. Стали прямо на ней ткань подшивать и складки закладывать. Все равно куча кучей выходило. Другая невеста бы расплакалась, а эта только в стенку глядела и молчала.
Как послышался звон колокольчика, у Люкшавы затряслись поджилки: свадебный поезд приехал, а невеста не собрана. Ладно, девушки не растерялись: на крыльцо выскочили, дверь перегородили. Самые ловкие поснимали с поезжан шапки — выкуп требовать, озоровать. Медведи-то — веселые ребята, с ними хорошо шутки шутить. Люкшава затаилась в сенях, послушала, что снаружи, а когда зашла обратно в комнату, чтобы невесту дальше собирать, обомлела: перед Варай, преклонив колено, стоял Куйгорож, а на лавке лежал потерянный панар, только теперь он был вышит красной пряжей в шесть полос.
— Прими от меня свадебный подарок, Варвара. Ни один колдун, ни один алганжей на версту к тебе не подойдет, пока ты в нем. Потому как вышит он шерстью, пропитанной моей, Куйгорожевой, кровью, украшен древними, как Верхний мир, охранными знаками. Будь счастлива в медвежьей семье… — сказал совозмей, бесшумно метнулся к открытому окну и исчез.
Люкшава взяла в руки панар, бережно провела по затейливому узору:
— Такой панар полтора года вышивать надо, а Куйгорож за несколько часов успел… — Не удержалась, посмотрела на Варай и тут же обожглась о ее тоскливый взгляд. — Надевай, милая, и поплачь. Всякая невеста плачет. А подарок царский…
Снаружи раздались гогот и хихиканье. Кто-то ударил в дверь.
— Давай-ка быстрее, переоденемся.
Снять украшения, распороть все швы — кропотливая работа. Позвать бы Куйгорожа, да того и след простыл. Куда он теперь? Как будет без дела во время свадьбы? И что после? Заставят ли невесту извести совозмея невыполнимым заданием?
Варай смотрела в сторону окна и, казалось, думала о том же.
Едва Люкшава успела помочь Варе переодеться, едва пристегнула сюлгамо, надела бусы, подпоясала, едва приладила ей на бедра тяжелый пулай и накрыла голову красной фатой, как в дверь стали ломиться поезжане, а первее всех — уредев. Это слово шептали на разные лады девушки, и Люкшава объяснила, что это женихов дружка.
За уредевом вошел и сам жених, за ним — еще трое поезжан. Хотя Варя плохо видела его сквозь складки ткани, лицо показалось ей знакомым. Все пятеро — плечистые, с коротко стриженными волосами, в чистых праздничных панарах — переминались теперь с лапы на лапу, переглядываясь и косясь на Варю.
— К столу просим, поезжане дорогие! — пригласила Люкшава.
Медведи зашумели, чуть не сломали скамейку. Каждый достал из кармана по монете, положил на свадебный пирог. Лишь после этого Люкшава раздала угощение. Ели громко, с аппетитом, пихаясь локтями. Следом в избу, точно яркие бусины, засыпались румяные девушки. Еще вчера они же оплакивали Алену, а сегодня — глянь-ка! — сверкали глазами.
Люкшава попыталась вытолкать поезжан, но те расселись по углам и басовито затянули песни. Варе дали знак садиться за стол, и вместе с ней и девушки веселыми птичками порхнули по местам. Сергей привел смущенную Танечку. Сабай, зайдя, тяжелым взглядом посмотрел на лавку с воткнутым ножом[97], на которой еще вчера лежала Алена, и тут же вышел. Его никто не остановил.
Всеобщий гомон почти не отвлекал Варю от собственных мыслей, которые были далеко, вовсе не с этими людьми, не с этим мохноногим мужчиной-медведем, который время от времени бросал на нее взгляды. Поэтому, когда Люкшава сняла с нее фату, чтобы сменить на панго, Варя вздрогнула.
— Пугливая невеста-то! — захохотал уредев. — Смотри, нареку тебя Нумолкай![98]
Люкшава поспешила разрядить обстановку:
— Непростая судьба у нашей Варай. И подарки у нее будут непростые.
Варя встала, показала на стоящий на полу рюкзак:
— И сундук-парь у меня непростой. Первый подарок я отдам Сергею, который мне здесь был за старшего брата. Вот тебе редкости. — Она вытащила из рюкзака банку тушенки и открывалку. — Знаю, что ты любишь вкусно поесть.
— А еще больше — пить! — гаркнул кто-то и прихрюкнул.
Медведи загоготали. Сергей принял подарок и отошел в сторону. У него заходили желваки.
