Вирява стояла прямо над ней, макушкой вровень с древесными кронами. То, что Варя приняла за пригорок, было Вирявиной ногой в замшелом лапте. Чуть двинет — и раздавит, как букашку. Варя отскочила в сторону.
— Что молчишь? Решила? — зазвенел в вышине Вирявин голос.
— Да, — едва шепнула Варя, но Лесная хозяйка услышала.
Вирява изогнула длинную шею, склонилась к самой земле так, что вокруг затрещали деревья. Напротив Вари загорелись два громадных зеленых глаза.
— И что же? — Варю обдало горячим дыханием Вирявы.
— Я выйду замуж за медведя, только…
— Только что? — Вирявины глаза сверкнули малахитовым пламенем.
— …только дай нам с Куйгорожем до утра времени — попрощаться.
— Ух и дерзкая ты девка! Так бы и придавила тебя сейчас, если б не мое собственное слово! — Вирява распрямила спину и снова стала вровень с верхушками деревьев. — Ладно. Есть у меня перед Куйгорожем долг — будем считать, что он теперь оплачен.
Куйгорож и Сергей остались у края леса одни. Все ушли на поминки. Сергей все смотрел в темноту, точно мог в ней что-то увидеть. Солнце давно село, и лес наполнился ночными шорохами и перекликами.
— Она еще вернется? Не сразу же ее заберут? — спросил Сергей.
— Тебе она тоже нравится, да? — ответил вопросом на вопрос Куйгорож.
— Какая теперь разница…
Куйгорож пустил в воздух несколько искр. Распалить огонь как следует не получалось. Всего себя выжег днем. Но на маленький костерок хватило.
— Это все из-за Вардиной выходки. Ну, из-за того, как она с тобой… Тебе кажется, Сергей.
— Может, и так… Не слышишь ее? Она же умеет тебя звать на расстоянии, да?
— Когда как. Сейчас не слышу.
— А ты прислушайся. Ночь. Мало ли что там.
— Пусть ее теперь медведь слушает.
— Размазня.
— Чего? — Куйгорож вскочил, сжал кулаки.
— Размазня, говорю, — спокойно повторил Сергей и тоже встал. — А я было подумал, что ты настоящий мужик. Пошел я, ладно.
Куйгорож проводил Сергея взглядом.
Так ему, совозмею слабому, так! Наотмашь.
Куйгорож затушил огонь и направился обратно в лес. Он и правда не слышал и не чуял Варю, и это даже доставляло ему какое-то странное удовлетворение. Теперь же ему стало стыдно.
В уголке сознания что-то шевельнулось. Светлый блик, искра, полушепот. Он ухватился за них, потянул на себя. Искорка остановилась, поколебалась и двинулась дальше в темноту. Варя шла не к деревне, а в самую чащу, где ее мог подстерегать кто угодно. Куйгорож окликнул ее, дернул, и искорка повернула вспять. Куйгорож побежал. Искорка ринулась ему навстречу.
— Варя-я-я! — закричал он на весь лес.
Искорка стала больше и ярче, будто кто-то дунул на тлеющий трут.
— Ва-ря! — заухала в вышине сова, передавая имя вперед.
— Варя-я-я… — прошипел уж с желтой шапочкой и понес дальше.
Из искры вспыхнуло пламя и приняло очертания девичьей фигуры.
Вскоре он почувствовал ее — крапивный запах горя, тоски, терпкой соли… Куйгорож уже видел ее, тоненькую, маленькую, растрепанную, ничего не разбирающую в темноте своими слабыми человеческими глазами, брошенную им в лесной чаще. Разве так поступает Куйгорож? Разве так поступает мужчина? Разве обида может двигать любящим сердцем?
…Они схлестнулись в березняке, где Варин панар сливался со светлыми стволами молодых деревьев. Обнялись, прижались друг к другу, нашли друг друга жадными, солеными губами, собрали ими друг с друга всю крапиву, гарь черной деревни, липовую гробовую пыль, лесной прелый запах…
— Ради вас, ради Танечки, чтоб живы, все чтоб живы были, — повторяла Варя, подставляя лицо под губы Куйгорожа, — чтоб никого больше… в колоду не класть, не прорубать окно, чтоб никому не надо было… в Тоначи платить земными монетами…
— Прикажи, Варя, прикажи, — прошептал Куйгорож, изнемогая.
— Только ночь у нас одна с тобой, только одна…
— Пусть одна, но наша, пусть будет хотя бы она, прикажи, при-ка-жи…
И она приказала.
Варай послушно повторяла за Люкшавой. Пела пришлая чисто, редкие слова звучали у нее с русским выговором. Где-то в глубине ее памяти, знать, все еще жил эрзянский, и теперь язык проснулся, поднялся на поверхность, на зов печальных песен. Видно было, как сами по себе вспоминаются Варай забытые слова, как губы осторожно пробуют их на вкус, а потом приноравливаются.
Она вернулась под утро тихая, бледная, только глаза горели темным, точно горячечным огнем. Люкшава догадывалась, что произошло между ней и Куйгорожем, но не смела ни намеком выдать свою догадку. Многих невест она не невинными замуж отправляла, никого не осуждала. А каков в Среднем мире у женщин обычай был — только понаслышке знала, а потому со своими рассуждениями не лезла.
