— Прости меня, Куйгорож, — сказала Варя. — Я все неправильно делала. Не поверила в нас до конца, себе не поверила, потеряла время на медвежью свадьбу. Выпросила нам у Вирявы, как подачку, одну ночь. А могла бы и без подачек провести с тобой почти два дня. Могла бы сильнее тебя любить — так, чтобы снять проклятие. Вдруг тогда и береза сама бы нашла меня? — Варин голос почти не дрожал. — Знаешь, я ведь всю жизнь так. Не беру, а прошу то, что и так мое. Унижаюсь, стараюсь угодить другим. Да только разве каждому угодишь? В каждом человеке сомневаюсь: примет ли такой, какая есть? Правда ли любит? Точно не обманет? И в самой себе — тоже сомневаюсь. Алена погибла, защищая меня, а я раньше времени сдалась, пошла на сделку. Получается, Аленина жертва оказалась напрасной.
Куйгорож принялся за нижнюю колоду. Слушать Варю было невыносимо больно…
— Теперь в сумрачном Тоначи до скончания веков я только и буду что просить, унижаться, сомневаться. С самого детства мне казалось, что я недотягиваю: вон они, городские, как живут! По-умному, по-современному. От родного языка отказалась, вопреки стараниям бабушки. На городском языке заговорила, в город переехала, а из города — в столицу. Да только все равно своей нигде не стала. Разве станешь где-то своим, если сам не знаешь, кто ты и откуда? Разве можно тянуться ввысь, если еле стоишь?
Куйгорож, расцветив нижнюю колоду тонкой резьбой, начал вить веревки вместо полотен…
— Больше всех я тебя любила, Куйгорож. И с тобой я саму себя училась любить, да только поздно. — Она подняла голову. — Солнце уже высоко. Давай прощаться.
Совсем близко завыли волки. Вирява качнула головой, зашелестев макушками деревьев, и вышла на край леса.
Сергей бросился в сторону Лесной хозяйки, закричал:
— Зачем тебе это? Слово дала — слово взяла! Что ты уперлась?
— На слове держится язык. На языке — закон. На законе — весь народ, — донес ветер шепот Вирявы.
— Все верно, — кивнула Варя, протянула руку Куйгорожу, шагнула в резную колоду и закрыла глаза. — Обними меня покрепче, Куйгорож!..
Колода под ее ступнями мелко задрожала. Волчий вой сменился нетерпеливым лаем. Видимо, Вирява спустила волков, и теперь они, сотрясая песчаную землю, бежали наперегонки, чтобы отомстить за смерть Старого Верьгиза… Ладонь Куйгорожа выскользнула из ее руки. Вот сейчас он обнимет, поцелует на прощание, лишит дыхания раньше, чем челюсти оборотней сомкнутся на ее шее, окажет милость…
Сквозь опущенные веки пробился свет, яркий, резкий, от которого захотелось закрыться рукавом. Что-то мягко коснулось ее ног и рук, обволокло лицо, согрело затылок. Она осмелилась открыть глаза, снова зажмурилась, а потом привыкла, присмотрелась. Или это свет стал мягче? Варя словно оказалась перед заледеневшим окном, за которым все расплывалось цветными пятнами. Над головой зашумело — то ли море, то ли лес. Варя взглянула наверх. Под облаками шептала прозрачными ветвями береза, сверкая январским хрусталем… А ведь тогда, в поезде, она видела себя, видела, как будет качаться в своей вечной колыбели… Разве все уже свершилось? Великая береза нашла ее в посмертии?
Она попыталась вздохнуть, но не смогла. Грудь и шею вдруг сдавило, а потом Варю выдернуло наружу, прямо через заледенелое стекло. Нет, жива она еще.
Куйгорож держал ее высоко над землей, обвив хвостом, сжав кулаки.
— Дай мне дело! — взревел он. — Которое я не смогу выполнить! Дай!
Варя увидела под собой распластавшихся верьгизов, застывшего в ужасе Сергея; даже огромная Вирява стояла вдали изумленная, тихая.
Но вот чьи-то руки перехватили туловище Куйгорожа, сдавили, хватка ослабла, и Варя смогла сделать вдох.
Мирде. Вернулся, почуял беду. Благородный, добрый овто… Еле сдерживая Куйгорожа медвежьей силой, он прокричал:
— Дай совозмею невыполнимое дело! Он исчезнет, но… будет вечно ждать тебя. Куйгорож всегда возвращается… к одному и тому же хозяину, пока тот… жив. Ты найдешь способ позвать его! Уходи… Уходи, пока Великая береза не исчезла!
Куйгорож вырвался, снова затянул тугим обручем хвост. Он смотрел на Варю умоляющими глазами и кивал. Где-то между вдохом и выдохом, на грани сознания, почти беззвучно Варя произнесла:
— Сплети… косу… из песка… любимый…
Ни человек, ни зверь, ни птица не услышали бы предсмертного шелеста губ, но совозмей прочитал ее последнюю просьбу. Разжались змеиные кольца, Куйгорожа отбросило назад, подкинуло, закружило… Варя полетела вниз, но березовые ветви поймали ее, мягко оплели и потянули внутрь.
Последним, что она увидела, прежде чем воздух ворвался в легкие, а сознание заполнила чернота, было обращенное к ней лицо Куйгорожа — просветлевшее, любящее, свободное. Искры падали с его ресниц, их подхватывал ветер и нес яркими светлячками. Варя потянулась к одному — он осел на ее рукаве и тут же потух, оставив после себя только маленький черный след.
