— Да ну ее! Когда я был маленьким, она девчонкой оборачивалась — и ко мне играть приходила. Вот как Танюшка была. Только худая, зеленоглазая. Мне пятый год тогда шел, но я хорошо помню. Все думал, из соседней деревни бег
— Уже заметила.
— Я ведь когда в лес ходил, говорил с ней, Варь, просил за тебя. Бесполезно. Уперлась в это свое Слово.
— Спасибо.
— За что?
— За смелую попытку.
— Что же мы должны с тобой понять, Варя, чтобы Великая береза нашла нас? Мне казалось, раз я узнал наверняка, что не стану тюштяном, сразу смогу отсюда уйти. Ан нет. Что-то меня тут держит. Специально шлялся по лесу — хоть бы один порталишек попался.
— У тебя есть время. Выберешься.
— Варь, ну ты чего? У тебя тоже полно времени. Давай-ка, сосредоточься! Вызывай Куйгорожа! Если после всего, что ты пережила, тебе и надо что-то еще понять, то явно через него.
— Мне страшно, Сергей. — Варя стянула с головы панго и начала перебирать монетки.
— Мне тоже.
Куйгорож давно присмотрел себе в Черной деревне добротный подпол с тяжелой чугунной заслонкой вместо откидной дверцы. Изнутри кто-то выложил все камнем, который не взяли ни старый пожар, ни Куйгорожев огонь. Лучшего места, чтобы запереть того, кто не должен вырваться на свободу, и не придумаешь.
Когда поезжане скрылись с его зорких глаз, совозмей нашел Сабая, отвел к подполу и велел закрыть за ним задвижку. Добрый Сабай долго отнекивался, но Куйгорож так прижал его хвостом, что тому больше ничего не оставалось.
Чем дальше медведи уносили Варю, тем сильнее натягивалась нить, связывающая совозмея и хозяйку подлым проклятьем, тем больнее выворачивало ему руки и ноги, тем настойчивее тянулся к заслонке хвост, стремился наружу уничтожающий огонь. Куйгорож забыл попросить у Вари дело перед свадьбой, но не смог вернуться, не смог заставить себя заговорить с ней. На губах еще не остыли поцелуи, руки помнили мягкость ее тела, летнее травяное тепло волос. Он пытался удержаться за те сладкие мгновения, но вместо этого голову заливал бордовый туман.
Проклятие, наложенное Иненармунь, овладевало его разумом, застило глаза, впивалось в плоть. Хвост тряс чугунную заслонку, крушил камень, пламя жгло изнутри. Светлый облик Вари тускнел, тонул в красном мареве, как молочная капля в чаше с кровью.
«Разрушь!» — приказало проклятие, и Куйгорож уперся затылком в чугунную заслонку.
«Разрушь!» — Задвижка изогнулась коромыслом.
«Разрушь!» — И она вылетела из рваного металла.
Куйгорож выскочил из подпола, с разбегу запрыгал по черным остовам изб и сараев.
«Разрушь!» — Он добрался до одинокого дома, где до этого его руками строился уют и откуда провожали невест — мертвую и живую. Люди, еще славившие будущую медвежью жену и ее жениха, в ужасе разбежались, побросали свой жалкий скарб, и Куйгорож обрушился на избу.
«Испепели!» — И он дал волю сжиравшему изнутри пламени, с наслаждением выпустил его из себя, сам стал им. Расправил руки-крылья, и красными, желтыми, белыми, синими языками занялись старые бревна. Он вился змеей, тер брюхо обо все, что мог сожрать ненасытный огонь, и тот охватывал лавки, столы, недоеденные пироги, резную посуду, оставленный кем-то рюкзак, чужой и странный, брошенный широкий праздничный панар, вышитый умело и богато…
«Испепели!» — выло проклятие, и Куйгорож сладострастно перекинулся на сложенные во дворе поленья, чтобы никого они никогда не согрели, кроме него, совозмея! Обмахнул крылом разбитый сарай — и тот вспыхнул свечой-штатолом, высоко и ярко. Затопил баню так, что не стерпела сама Банява, выбежала наружу, запричитала. Куйгорож посмеялся ей в лицо, опалил ресницы.
Хорошо совозмею, жарко да весело!
Когда нечего стало рушить и жечь из того, чего касалась рука хозяйки, Куйгорож заметил светящуюся нить, ведущую куда-то за насторожившийся предзакатный лес.
«Найди!» — крикнуло проклятие, и Куйгорож понесся вместе с Вармавой, матерью ветров, все выше и выше, опаляя облака. Сверху увидел он березняк, молодой и нежный, шаровой молнией упал в него, выжег, испепелил в непонятной ярости. Хотел во всем лесу устроить пожар, чтобы бушевало огненное море, чтоб утонуло в нем все живое, но Вирява поднялась перед ним грозной скалой, закрыла Вирь ладонями, а Вармава прижала вихрем к земле, подхватила, отнесла далеко от леса, остудила огненные перья и бросила в реку.
Варя и Сергей, поймав последние лучи солнца в стеклянную бусину со свадебного сюлгамо, с трудом разожгли огонь. Вдруг темнеющее над рекой небо прорезало яркой вспышкой, у берега плеснуло. Ветер чуть не затушил костер. Оба разом вскочили.
