Алганжеи приближались, а эскалатор все не заканчивался. Отстоять Варю здесь было едва ли возможно. Где же ты, Пферда? Только лошадь — мертвая ли, спящая ли — может проводить вайме в Тоначи. Только лошадь может вызволить их из Тоначи. Куйгорож посмотрел вниз и различил светлое пятно. Мираж? До них донеслись ржание и стук копыт. Ждет, милая!.. И в это же мгновение его горло сдавило, точно веревкой, дернуло вверх и в сторону, ударило с неимоверной силой. Угасая, он успел сказать лошади так громко, как только можно, без слов: «Уходите без меня!» И прежде чем его глаза сомкнулись, он увидел, как Варя запрыгивает на спину Пферде, озирается, отчаянно тянет к нему руку, но лошадь отталкивается от мраморного пола, вдруг ставшего лугом, и уносит ее прочь.
Прямо с дважды пронзенного неба, со взмыленной лошадиной спины, из ветра и шума Варя вынырнула обратно в теплую баню, в свое стонущее от боли тело. Закашлялась до рези в легких, до колких слез. Попыталась сказать, спросить — из горла не удалось выдавить ни слова.
Люкшава сунула ей кружку:
— Пей!
Теплое травяное питье остановило приступы кашля.
— К-к…
— Он еще не вернулся, — отвела глаза Люкшава.
Варя осмотрелась и поначалу не нашла его взглядом. Куйгорожа перенесли с лавки на пол, и теперь его закрывали от нее спины Сергея и Алены. Сергей ритмично нажимал ему на грудную клетку. Алена припадала губами ко рту Куйгорожа в промежутках.
Искусственное дыхание. Почему?
Банява стояла лицом к выходу из бани и дрожала всем своим маленьким телом, точно от непомерной натуги. Влажные волосы укрывали ее до самых колен, волновались мелкой рябью, отзываясь на каждое движение.
Сергей убрал руки с груди совозмея. Алена вопросительно посмотрела на него. Тот покачал головой.
Варя попыталась подняться с лавки и чуть не упала: непослушные колени подкосились. Люкшава успела подхватить ее и усадила обратно.
— Мне на-до… к не-му…
Варя опустилась на четвереньки и подползла к Куйгорожу. Бледный, в бисеринках пота на лбу и груди, с приоткрытыми лиловыми губами, он казался утопленником, выброшенным на берег. Она судорожно засипела, вцепилась в плечо Куйгорожа и начала трясти.
— Варь… — Сергей мягко перехватил ее руку.
Она вырвалась, оттолкнула и его, и Алену, тряхнула Куйгорожа изо всех сил. Его голова безвольно откинулась назад.
— Варя… Оставь его. Люкшава, скажите ей…
Варя прижалась щекой к лицу Куйгорожа и, преодолевая боль в горле, шепнула:
— Приказы… ваю… вернуться… ко мне…
Все замолчали. Только поскрипывали половицы под дрожащими босыми ступнями Банявы. Она тоже боролась. Если богиня не сдалась, значит, еще есть шанс.
— Вернись. Это… при… каз…
Варя закрыла глаза, обняла Куйгорожа. Плакать было нельзя. Не время еще. Слишком рано.
«Вернись, — сказала она ему без слов. — Обернись огнем, улети птицей, уползи змеей — и вернись. Ты — Куйгорож. Я — твоя хозяйка. Вернись».
— Варенька…
«Вернись. Беги на мой голос, я тебя зову. Без тебя мне не справиться, не выбраться».
— Не трогайте ее, — строго одернула кого-то Люкшава.
«Вернись, пожалуйста, нет никого у меня ближе тебя…»
Куйгорожа скрутило в тугой комок, не дававший алганжеям проникнуть внутрь. Совозмей то погружался в черное болото, то выныривал. В болоте было страшно. На поверхности — больно. Болото звало его сотнями голосов, которые он теперь узнавал. Вот Ордан-дурак. Все золота себе просил, а соседям — беду. Сам от той беды и сгинул. Вот Ушмай, что все о почестях пекся, драться любил, плечом к плечу вместе с ним рубиться заставлял. Сам в таком рубилище и погиб. Вот Ризоват, покоя не знавший, покоя никому не дававший. Шутки да ловушки на уме у него были. Сам в свою ловушку и угодил. Вот Налет — руки кровью обагрять, жечь и разрушать вынуждал. Сам в пролитой крови утонул. Лоштан, Чака, Кижай, Анатолий, Макар… Всех вспомнил Куйгорож, сам раскрутил карусель из мерзких личин — стяжателей, предателей, убийц, прелюбодеев. И всем им был Куйгорож помощником, подельником. Их голоса теперь его звали, перекрикивали друг друга, затекали в уши, тянули на дно. А он захлебывался в собственном ужасе от того, каких страшных дел его руками хозяева натворили. Слушал, слушал против воли, плыл через силу наверх, поднимался, хватал ртом воздух и точно обжигал им легкие. На эти пару секунд голоса замолкали, их заглушала острая, игольчатая боль. Как тут не нырнуть обратно? Но стоило погрузиться в черные вязкие воды, как голоса вновь оглушали его.
Лишь один звучал откуда-то сверху, а не со дна. Едва уловимый, обещающий тепло и радость. Чей? Ведява ли над ним тешится? Вирява ли косы полощет и поет? Куйгорож замер. Добрая хозяйка нашлась? Нет, и эта приказывает, никого в нем, кроме своего слуги, не видит. Замотал головой, нырнул обратно, чуть не обезумел от многоголосицы, снова вынырнул… Не так стала хозяйка звать, теперь о помощи молит… Только ведь многие молили, а потом обманом выгоды себе добивались. Нырнул, вынырнул, опять послушал сквозь боль.
«Вернись, пожалуйста, нет никого у меня ближе тебя…»
