— С тобой все в порядке? — хмуро бросает Федор. Морщится, заметив приближающуюся Валентину.
Экономка ставит на стол чашки, чайник, какие-то конфетки в вазочке и сухофрукты в разделенном на три части блюде. Забыла, как называется…
— Да, да, — киваю, не дождавшись ухода Валентины.
— Никогда не отвечай при прислуге, — тут же делает мне замечание Анквист.
А я во все глаза смотрю на него.
— Так вы же спросили…
Федор недовольно крякает. Размышляет, что бы ответить. Но в этот момент у меня в кармане трезвонит сотовый.
— Да, алло! — отвечаю на незнакомый номер.
— Ольга Александровна? — осведомляется надломленный бас. — Следователь… бла-бла-бла… Нужно вас опросить по факту гибели Лаймы Стрешневой. Где вы находитесь? Я хотел бы подъехать. Необходимо снять показания.
В смятении гляжу на Федора и даже не понимаю, что сказать? Сообщение о гибели сестры, теперь уже официальное, бьет как сваей по голове. Хорошо, я уже знаю, а то бы в обморок точно свалилась.
— Кто там? — напрягается Анквист. — Дай мне, — забирает у меня из рук смартфон. — Слушаю, — цедит в трубку. Убрав ее от уха, недоуменно смотрит на потухший экран и усмехается невесело. — Плохо дело. Кажись, от моего голоса кого-то понос пробрал.
— Все так плохо? — в ужасе смотрит на меня девчонка. Теребит салфетку в руках. Нервничает. Молодая еще. Не умеет держать лицо. И держать удар не умеет. Ну, положим, от врагов я ее защищу. Охрану приставлю. Все-таки родня моему сыну. Но каждый шаг все равно не смогу проконтролировать. А значит, сама должна отрастить зубы.
— Очень плохо, Оля, — рычу я. — Что ты мелешь по телефону? Зачем вообще отвечать на незнакомые номера? И самое главное, какого отвечаешь «да!»?
— А как надо? — охает она изумленно.
— Говори всегда «алло» или «слушаю», тогда злоумышленники не смогут подделать твой голос и состряпать липовый разговор. Потом ни один суд в мире не примет твою сторону. Поняла?
— Д-да, — шепчет Оливия. — Но кому нужны мои разговоры? — пожимает плечами. Тянет к себе чашку с чаем трясущимися руками.
— Не расплескай, — поддерживаю за донышко.
— Не лаплиска, Мася! — звонко кричит мой сын и смеется.
— Хорошо, любимка моя, — улыбается ребенку Оля. А в глазах слезы стоят.
«Что ж ты за гад такой, Федя? — просыпается моя совесть и пиздячит меня батиным голосом. — Девочку совсем зашугал. У нее горе. А тут ты еще напираешь».
«Да я бы и за любимку замечание сделал!» — признаюсь сам себе. Вот нефиг моего сына женскими словечками называть.
Но молчу. Смотрю, как Оливия торопливо пьет чай, чуть обжигая губы. Слегка припухшие и такие манкие. Так бы зацеловал! И пальцами в волосы зарылся бы…
«Стопэ, мужик, — останавливаю стихийный поток бреда. — Оливия тебе в дочки годится! Вот и относись с уважением, как к родне».
— Выходит, мы никуда не поедем? — подняв на меня глаза, девчонка отставляет в сторону чашку. Возвращает в реал.
— Почему это? В самый раз съездить, — лениво пожимаю плечами. А сам любуюсь идеальным овалом девичьего личика, высокими скулами и бархатистыми щечками. — Тебя точно в Атаманском никто не ждет. Какие бы твари не звонили, сейчас они твердо уверены, что ты у меня. Даже по голосу узнали, хорьки.
— Хо-й-ки! — радостно повторяет за мной Дамир. И Оливия сразу меняется в лице.
— Федор Николаевич… Я вас прошу, — смотрит умоляюще. — Не надо при Дамире…
— Да я уже понял. Понял. Ходячий диктофон, блин…
— Блин? Хоцю блин, — требовательно восклицает малыш.
— Валя, — снова призываю то ли дьявола, то ли Риткину экономку. — Нажарь ребенку блинов.
— Один, пожалуйста, — выдыхает Оливия. — Ему много мучного нельзя.
— Это еще почему? — напрягаюсь я.
— Может быть аллергия на глютен, — лепечет девчонка.
— К врачам носили? — спрашиваю строго. — Кто диагноз ставил?
— Я не знаю. Мне Лайма говорила…
— Значит так, Оливия. Теперь за здоровье Дамира отвечаешь ты. Сейчас поедем, найдешь историю болезни. Всю эту бумажную херню. И передашь нашим врачам. Я дам контакт, — заявляю решительно.
Валентина выносит одинокий тонкий блинчик на тарелке. А там по ободку бегут цыплята и курица сидит.
«Риткина детская посуда», — вспоминаю я, как моя младшая вот так же, как и мой сын, ела блины и размазывала варенье по тарелке.
«Ген пальцем не раздавишь», — улыбаюсь счастливо.
Смотрю на Оливию, вытирающую рот Дамира салфеткой, и неожиданно ловлю себя на странной мысли.
«Я дома. С семьей. Больше мне никто не нужен».
Твою ж мать!
Отмахиваюсь от дурацких мыслей, как от морока. Что-то меня разобрало! Совсем охренел.
— Поели? Едем, — поднимаюсь из-за стола. И снова ругаю себя. Ну, нафиг подскочил, как баклан?
Оливия поспешно вытирает ребенку руки, жирные и липкие.
— Мне бы его умыть, — оглядывается по сторонам.
— Валя, покажи, где у нас санузел, — снова зову экономку. И когда та появляется, направляюсь к себе. С усилием воли, твою мать. Так бы побежал вместе с пацаном и Олей в сортир!
— Когда выезжаем? — бросает мне Оля жалобно вслед.
— Через час встречаемся внизу, — роняю на ходу. И словно тыгдымский конь мчу к себе наверх.
Тыг-дым-тык-дым, бл. ть.