Показываю страшные глаза Денису и Ире.
Молчите! Молчите!
И сама прикусываю язык. Не будет никакого банкета. И защита сейчас превратится в публичную казнь. Не знаю, что придумали Федя с Витей, но появились они тут явно неспроста. Вон, даже Бритников бледный у доски стоит. И указка в руке трясется. Невооруженным глазом видно.
Не завидую я тебе, Спирс. Ох, не завидую!
Официальная часть начинается. Сначала кто-то из профессуры сыплет терминами, представляет. А потом на кафедру взбирается сам Бритников.
А мой муж, изнывая от скуки, вертит головой в одну сторону. Потом в другую. Но меня не находит. Печалька, Федя. Ох, печалька.
Смотрю на него и улыбаюсь. Сейчас Анквист напоминает мне студента-двоечника, непонятно каким образом попавшего на лекцию.
— Гляди, этот мужик на нас смотрит, — громко шепчет Таня Людочке.
Но Федор отворачивается и резко роняет что-то Ефимову. И тогда тот, наплевав на приличия, в пол оборота рассматривает аудиторию и почти сразу находит меня.
Шепчет заговорщицки Анквисту. Муж кивает. Но уже внимательно слушает докладчика. Некогда ему отвлекаться. Любуюсь на бритый затылок и в меру накачанную шею. Вижу, как напрягается Федор.
Значит, сейчас все начнется!
Но защита продолжается в полной тишине. Лишь когда раздается заветное «Какие будут вопросы?», слово берет Торганов.
Просит указать, почему в перечне литературы нет ссылок на все источники. И почему чужих работ больше положенного процента?
— Я не поленился и посчитал, — заявляет серьезно. Поправляет на переносице очки в золотой оправе и снова зачитывает цитаты из разных работ. Бритникова и какого-то доктора Страпильщикова.
Голос Торганова эхом разносится по аудитории. И каждый из присутствующих понимает, чем запахло на всю аудиторию. Еще можно признать ошибку. Исправить список литературы.
Но Бритников словно не чует опасности и с апломбом заявляет.
— Это моя собственная разработка. Ноу-хау, так сказать!
А Виктор Петрович припечатывает гневно.
— Плагиат! Вы полностью переписали работу Страпильщикова… И присвоили ее себе.
— Этого не может быть… Это какая-то ошибка. Провокация! — взвизгивает Спирс. Но председатель комиссии дает слово академику Мухину. А тот и камня на камне не оставляет от диссертации Бритникова.
— Таким людям не место в науке, — размазывает окончательно. Это хуже, чем контрольный в голову. На репутации Бритникова поставлена жирная точка. На карьере преподавателя тоже.
Люди снимают видео. Тут же выкладывают в сеть. А Бритников, красный от негодования, даже возразить не может. Просто стоит и закипает от ненависти. А потом находит глазами меня. Смотрит в упор, будто убить хочет.
Вот и побудь в моей шкуре!
Так и хочется встать и крикнуть. Но я сижу, ни жива ни мертва. И только глупо улыбаюсь, будто это я сама все спланировала.
— Я попрошу посторонних покинуть аудиторию! — опомнившись, выкрикивает со своего места наш декан Асканов срывающимся голосом и добавляет по-свойски, словно извиняется. — Ребята, давайте на выход.
Студенты и аспиранты, как по команде, кидаются к дверям. Даже младшие сотрудники выходят. Оно и ясно. Сейчас начнется основная экзекуция. А универу дорога честь мундира.
Народ гуськом плетется к выходу. И я вместе со своими. Оглядываюсь на Федора. Но он остается на месте. Внимательно слушает дедушку-академика и Виктора Петровича.
И только когда мы с друзьями приходим в кафе в новом корпусе, муж присылает мне эсэмэску.
«Ты где? Я освободился».
«Встретимся на парковке», — наспех печатаю сообщение и со всех ног несусь к нашим машинам. Вижу издалека как в одну Ефимов уже усаживает академика Мухина. В свою запрыгивает Торганов. А около навороченного новенького Гелендвагена стоит скучающий Федор Николаевич и вполуха слушает водителя Диму.
«Надо будет спросить, чем дело кончилось», — ускоряю шаг и с изумлением наблюдаю, как к моему мужу походкой от бедра направляются Таня и Люда. Что-то спрашивают, призывно улыбаются, поправляют волосы. Явно набиваются. Словно кричат во весь голос.
Возьми нас! Ну хоть посмотри! Мы же такие красивые! И на все согласны. Только обрати на нас внимание!
Но Федор морщится недовольно. Делает знак освободившемуся Ефимову, и тот технично оттесняет девиц в сторону.
А сам Анквист, увидев меня, идет навстречу.
— Оль, ну сколько можно? Я уже забодался ждать, — смотрит он на свой швейцарский Брейтлинг.
— Давно ждешь? — фыркаю изумленно. Вглядываюсь в мрачное лицо Анквиста и пожимаю плечами. — Ты написал, я сразу пришла.
— Едем. Устал я. Дома поругаемся, — открывает дверцу. Помогает мне усесться и сам плюхается рядом. — Домой, Дима, — вздыхает устало и по привычке лезет обниматься.
Машина трогается. А я инстинктивно оглядываюсь назад. И в ужасе мажу взглядом по Тане и Люде, в изумлении застывшим посреди парковки.
«Вот чего людям неймется?» — размышляю я, подъезжая к пятиэтажке на окраине Шанска. Смотрю на темные окна.
— Кажется, дома красавица, — усмехаюсь хмуро. — Вон, в коридоре свет горит, — киваю на тонкий отсвет, виднеющийся из кухни.