Соглашаюсь на любую смену. Мне, главное, сейчас тут удержаться.
— Ты хоть уколы ставить умеешь? — с недоверием спрашивает меня старшая. — Молодая больно, — вздыхает натужно.
— И уколы, и капельницы, — тараторю радостно. — Я все умею.
— А рука легкая? А то тут клуша одна была. Вон, синяков понаставила нашим мамочкам. И даже жене мэра, — задумчиво тянет она.
— Лере? — уточняю я. — Так, наверное, это давно было…
— А ты нашу Леру Морозову знаешь? — изумленно глядит на меня медсестра.
— Ага, — улыбаюсь я сквозь слезы и, помня, что про прошлое Федора посторонним говорить нельзя, неожиданно вру. — Мы с ней дружим.
— Вот с этого и надо было начинать, — улыбается мне старшая. — Если вы с Лерой подружки, то это самая лучшая рекомендация. Она с кем попало общаться не будет. Иди отдыхай. В ночную сегодня заступишь. С Михайловной. Она у нас опытная.
— Ага, спасибо! — забираю форму. Наскоро переодевшись в туалете, быстрым шагом направляюсь в реанимацию. В нос ударяет запах антисептика и я неожиданно сбиваюсь с шага.
А палата какая? Я же не спросила! В каждую дверь придется заглядывать.
Деловито открываю дверь. Прохожу мимо двух полицейских, сидящих на диване и не обращающих на меня никакого внимания. Сердце так и стучит. Еще немного, и выскочит.
Осторожно оглядываюсь по сторонам.
А дверей-то нет! Бинго!
Заглядываю в первую палату и чуть не вскрикиваю от ужаса.
На кровати с высоким изголовьем лежит мой любимый мужчина. Голова перевязана, на лице ссадина. И словно спит.
— Федечка, — усевшись на табуретку, беру его за руку. — Просыпайся, любимый. Хватит спать. Ты мне нужен. Я люблю тебя, — стараясь сдержать рыдания, выговариваю каждое слово. Федор услышит меня и обязательно поправится.
Как там писал кто-то из великих?
Человек человеку — лекарство.
Вот только бы я добавила. Если любит, конечно!
— Феденька мой, любимый, поправляйся. Я рядом, — глажу широкую ладонь Анквиста. Тяжелую и безжизненную.
Спит мой богатырь. Будто все силы из него выкачали и тумблер на ноль повернули. Уже три дня спит. Дышит спокойно. Словно и не волнует его ничего.
Только повязка на голове напоминает о покушении.
Оказывается, Бритников его ударил. Зачем? Почему? Тут мотивы понятны. Но как они нос к носу столкнулись, до сих пор не пойму!
Хоть убей не пойму, как наш доцент оказался в пятиэтажке на окраине Шанска. Что ему там делать? А Феде моему?
Вчера в Шанской полиции мне шустрый майор фотки показывал. Спирса я сразу опознала, хоть он страшный стал. Как быстро человек опустился. Нечёсаный, не бритый. И морда обрюзгшая. Видимо, заливал водочкой собственный провал. А на второй фотке — девица незнакомая. Я ее впервые видела. Кто такая? И вроде к ней Федя мой приезжал. А Бритников услышал знакомый голос и выскочил. Ударил Федора из личной неприязни. Тут все свидетели подтвердили. И Спирс показания дал, что, дескать, Анквист ему жизнь поломал, и ему ничего другого не оставалось. Тем более случай представился.
Тварь мерзкая! Это Федя мой тебя заставлял над людьми издеваться и воровать чужие труды? Получил по заслугам и сидел бы тихо. А теперь точно уголовное дело, суд и тюрьма.
Стоп! Ребята из лички еще говорили, они за каким-то долгом приезжали именно к этой дамочке. А как там Спирс оказался? Мутная история.
Снова прижимаю к груди Федину руку. Снова целую пальцы, пытаясь сосредоточиться на главном. Вот что ему сказать, Феде моему? Как уговорить вернуться из забытья?
— Просыпайся, — шепчу, поднося руку к щеке. — Дамирка ждет тебя. Вместе гулять пойдем. На лодке покатаемся. На уточек посмотрим. Щенки уже подросли, — причитаю я. И охаю, увидев перед глазами картинку.
Наш первый день у Анквиста. Вот мы с Дамиром и Валентиной гуляем вдоль пруда. И мой маленький мальчик бежит в воду к уткам. Еле успеваю схватить. А вот идем дальше, к щенкам. Слышится шум шин, тормозящих около соседнего здания. И я снова как наяву вижу Федора, выходящего из Рэнджа, и семенящую вслед за Анквистом дамочку.
Господи! Это же она! Она!
Сердце останавливается от ужасной догадки. И разрывается на куски. Это точно она! Та самая баба, которая с Федей со свадьбы приехала. Только тогда она была в шляпе и в шелковом обтягивающем платье, а с фотки на меня смотрела перепуганная лохматая ворона.
Зачем к ней Федор ездил? Какой еще долг?
От ревности и досады хочется выть в голос. Но нельзя. В реанимации плакать запрещено. Меня заведующий отделением в первый же день предупредил. И здравый смысл вроде подсказывает, что не станет Федор общаться с вульгарной бабенкой. И не поселит свою любовницу на краю всеми забытого Шанска.
Тогда зачем поехал? Какие у него дела с этой Лялей? Ума не приложу.
— Знаешь что? — теряя терпение, обеими руками прижимаю к груди ладонь Анквиста и тараторю порывисто. — Ты поправляйся, любимый. Поправляйся. Тебе силы точно понадобятся. Пока не объяснишь, какого попер к Ляле, никакой свадьбы не будет. А если ты с ней загулял, так и вали к ней! Собирай свои вещи, и чтобы я тебя близко не видела. Мы с Дамиром сами проживем. Слышишь?