Наступление было назначено на 23 июля 1944 года. Времени на подготовку оставалось очень мало, а местность, по которой нам предстояло наступать, была еще сложнее, чем до сих пор. Даже на учениях бойцы выбивались из сил: кто по пояс в воде бредет, кто с кочки на кочку прыгает в болоте!
За день до наступления к нам прибыл командующий гвардейскими минометными частями фронта генерал Ю. М. Бажанов. В ночь на 23 июля войска армии вышли в исходное положение. На рассвете я позвонил командующему фронтом И. X. Баграмяну и попросил разрешения начать артиллерийскую и авиационную подготовку.
— Начинайте, только дайте покрепче, чтобы фашисты почувствовали — советские войска приступили к освобождению прибалтийских народов. Юрию Михайловичу Бажанову передайте, чтобы он получше угостил фашистов своими «катюшами».
После мощной артиллерийской и авиационной подготовки гвардейцы дружно выскочили из траншей и ускоренным шагом двинулись на противника, прижимаясь к танкам непосредственной поддержки пехоты — НПП. С наблюдательного пункта я видел, как тяжело было нашей пехоте. Танки то и дело застревали в болоте, и тогда пехоте приходилось выбегать вперед. После преодоления минных полей отделения развернулись вправо и влево и цепью направились к траншеям противника. Мы видели, что наши воины быстро овладели первой траншеей и, не задерживаясь в ней, устремились на вторую. Прорвали ее и стали продвигаться при поддержке огня артиллерии и авиации вперед, в глубь обороны противника. Что говорить! Настроение у нас на НП хорошее. В это время раздался звонок по ВЧ. Я услышал голос Ивана Христофоровича Баграмяна:
— Ну как ваша гвардия, товарищ командарм, прошла вперед или топчется на месте?
— Войска прорвали первую позицию и пошли на вторую.
Командующий фронтом попросил меня передать трубку Ю. М. Бажанову. Что говорил ему Иван Христофорович, я не слышал, только в конце разговора генерал Ю. М. Баженов сказал:
— Да, любо-дорого было смотреть, как шла гвардия!
После того как закончился разговор, я предложил генералу Ю. М. Бажанову и командующему артиллерией армии генералу Г. А. Макарову поехать в район, только что освобожденный от противника, посмотреть, как поработала наша артиллерия, и особенно гвардейские минометы.
Поехали. Действительно, живого места не было! Первая и вторая траншеи первой позиции обработаны так, что даже не заметно, были ли тут траншеи или просто все поле перепахано…
Преследуя противника, соединения армии продолжали продвигаться в западном и северо-западном направлениях. Однако на второй день наступления противник подтянул резервы и начал усиленно контратаковать, всеми силами пытаясь остановить наше наступление. Немецко-фашистское командование понимало, что потеря Даугавпилса, важного железнодорожного и шоссейного узла, создает угрозу окружения группы армий «Север». Поэтому на подступах к городу была организована мощная оборона. В этот район противник срочно подтянул пять свежих дивизий. В эти дни командующий группой армий «Север» генерал Ганс Фриснер писал Гитлеру:
«Постоянный и все усиливающийся нажим противника на северный фланг 3-й танковой армии явился поводом для отвода группой армий «Центр» своего северного крыла дальше на запад. Вследствие этого опасность расширения бреши между обеими группами армий стала еще более реальной»[7].
Да, их можно было понять: во что бы то ни стало немецко-фашистское командование стремилось закрыть брешь, чтобы удержать Даугавпилс и тем самым сохранить свои железнодорожные пути на Елгаву и Паневежис.
Чем ближе подходили мы к Даугавпилсу, тем сильнее было сопротивление противника. В это время наша армейская полоса наступления разрослась до 150–160 километров, количество же войск оставалось таким же, как и было, — четыре корпуса. И все-таки даже при такой ширине фронта соединения армии продолжали медленно, по 6–7 километров в сутки, продвигаться. О сплошном фронте наступления нам и говорить не приходилось. Действовали мы на отдельных направлениях то ротой, то батальоном, между которыми почти повсюду имелись по меньшей мере километровые разрывы. Разрывы же между корпусами достигали 10–15 километров. На каждую дивизию у нас приходилось по 10–15 километров, а порой и больше. Все это создавало очень большие трудности, особенно в управлении войсками в корпусах, дивизиях и полках. Помощи у командующего 1-м Прибалтийским фронтом И. X. Баграмяна я не просил, так как знал, что он не мог направить в район нашей армии дополнительные силы. Положение других армий фронта было не легче, чем у нас.
Ни в одной операции Великой Отечественной войны мне не приходилось так часто докладывать командующему фронтом о тяжелом положении армии, как у Даугавпилса. Временами положение у нас было буквально критическим, причем такое положение, я знал, существовало не только для 6-й гвардейской армии, но и для всего 1-го Прибалтийского фронта.
