Возник спор: брать или не брать. Я колебался, не решаясь дать на это добро, но жизнь решила за нас: когда выносили последнюю картину, из-за распахнутых дверей поднялся сильный сквозняк, дверь в кабинет хлопнула, стекло вылетело, и мой герб разлетелся на маленькие кусочки. Это была последняя точка, поставленная в конце нашего пребывания в Киеве. Впрочем, нет. Последнюю точку поставил я в кабинете у Костенко.
Костенко работал в министерстве культуры, своего рода, «редактором-волкодавом»: когда надо было отменить чьё-то выступление или запретить спектакль, начальство приказывало «Ату его! Ату!», и верноподданный пёс с воем и рычанием бросался на добычу. Будучи откровенным, махровым антисемитом, он даже не пытался это скрывать – поэтому с особым остервенением терзал свои жертвы, если они оказывались евреями. Именно он загрыз мой сценарий во дворце «Украина» и зубами вырвал мою фамилию из афиши. Да и до этого он достаточно много сделал гадостей и мне, и Роберту, и другим писателям «некоренной национальности». Поэтому я не мог уехать, не повидавшись с ним.
За день до отъезда, я прибыл в министерство и вошёл к нему в кабинет. Он проводил какое-то совещание, за столом сидело с десяток его сотрудников. Увидев меня, вспыхнул:
– Почему вы входите без разрешения?!
– Я пришёл попрощаться с вами и сказать «спасибо», – очень миролюбиво объяснил я.
После всех моих столкновений с ним и нелицеприятных высказываний о нём, моё заявление его, конечно, поразило.
– Что это значит? – настороженно спросил он.
И я произнёс свой заранее подготовленный монолог:
– Дорогой Константин Иванович! Я давно хотел переехать в Москву, но очень трудно было расстаться Киевом: я люблю этот город, я в нём родился и вырос, здесь мои друзья, моя мама, здесь могила моего отца… Быть может, я бы никогда и не решился на этот переезд, если бы не все те неприятности, которые вы мне причинили. Вы помогли мне, вы ускорили моё решение, и за это я вам очень благодарен. И свою благодарность я материализую: во всех моих рассказах, пьесах, киносценариях самый большой негодяй и мерзавец будет носить фамилию Костенко. Следите за моим творчеством, Владимир Иванович, вам это будет интересно!
С этими словами я обаятельно улыбнулся, послал ему воздушный поцелуй и вышел.
К вечеру об этом моём обещании уже знала половина города – ведь в кабинете присутствовали его сотрудники, которые с удовольствием распространяли эту новость.
И я сдержал своё слово. Живя в Москве, я ещё чаще публиковался, чем раньше: в «Труде», в «Неделе», в «Советской культуре», в «Литературной газете», в «Юности»… Это были популярные издания c миллионными тиражами. Мои рассказы появлялись 3–4 раза в месяц. Сразу после каждой публикации раздавались звонки из Киева: «Старик, спасибо! Над ним все смеются, все ждут следующих рассказов! Пожалуйста, продолжай!». Моя изощрённая писательская месть удалась. Вскоре Костенко выставили из министерства и «перебросили» на самодеятельность – хочу верить, что в этом есть и доля моего участия!
Итак, я покинул город, в котором прожил более сорока лет, знал каждую улицу, каждый переулок, каждую аллею и все затемнённые скамейки, на которых перецеловал многих девушек. Я очень любил этот город и из любых путешествий всегда с радостью в него возвращался. Я и сейчас его люблю. Я простил ему все обиды, я забыл обо всех огорчениях и несправедливостях, которые там испытал – я помню только то хорошее, что он подарил мне: моих молодых папу и маму, преданных друзей, первую любовь – он зарядил меня неиссякаемым радостным удивлением и восторгом от жизни.
Я люблю зимний Киев, когда дома набрасывают на плечи белые пледы, а молодые снежинки тихонько целуют юношей и тают от счастья… Когда на застывшем Днепре у пробитых лунок памятниками долготерпению вмерзают в лёд фанатики-рыбаки и добрые рыбы лишь из сострадания иногда дёргают их за крючки, чтоб они не заснули…
Я люблю летний Киев, когда вежливые жирафы-краны с утра до вечера кланяются друг другу, а тёмно-карие каштаны подмаргивают им зелёными ресницами…
Я люблю осенний Киев, когда деревья жёлтым караваном уходят в зиму, а красотка Русановка тайком по ночам уже припудривает себя инеем…
Но больше всего я люблю весенний Киев, когда по всему городу вспыхивают белые факелы цветущих каштанов и звучит салют из поцелуев, которым влюблённые приветствуют приход весны… Когда молодой гром басит свою выходную арию, перебирая звонкие струны дождя, а соборы подкидывают к небу свои золотые шапки, приветствуя весеннее солнце…
«Чуден Днепр при тихой погоде… Редкая птица долетит до середины Днепра…» Это было при Николае Васильевиче Гоголе. А сегодня даже курица может перелететь через Днепр в вагоне метро или перебежать по пешеходному мосту прямо на пляж…
Сейчас, перелистывая память, постараюсь вспомнить о том, что не вошло в предыдущие главы моего повествования и уже не войдёт в следующие:
